Глава 3. Пункт 7.4

Зинаида Аркадьевна стояла в дверях, и в её улыбке не было ни капли страха или смущения. Так улыбаются люди, которые ждали гостей, заранее поставили чайник и теперь рады, что не пришлось пить чай в одиночестве. Сергей заметил, что она смотрит не на Глеба, а на него, и в этом взгляде читалось скорее любопытство, чем тревога.

— Заходите, заходите, — сказала она, отступая вглубь прихожей. — У меня чисто, тапки не нужны, проходите так. Только свет в коридоре не зажигайте, он моргает, действует на нервы. Идите на кухню, там всё готово.

Глеб переглянулся с Сергеем и едва заметно пожал плечами: мол, делать нечего, протокол уже нарушен, отступать поздно. Они прошли по узкому коридору, стены которого были увешаны рамками с фотографиями. Сергей успел заметить несколько: женщина с ребёнком на руках — видимо, сама Зинаида Аркадьевна в молодости; мужчина в военной форме с орденскими планками; мальчик с глобусом; групповой снимок на фоне моря; та же женщина, только старше, с букетом роз. Пахло сушёными травами, старыми книгами и чем-то неуловимо домашним — то ли ванилью, то ли воском.

Кухня была маленькой, как и всё в хрущёвках, но уютной. На подоконнике стояли горшки с геранью, на столе — скатерть в красную клетку, блюдце с баранками, вазочка с вишнёвым вареньем и три чашки с блюдцами. Три чашки — значит, действительно ждала. Чайник уже закипал, выпуская пар из носика. Зинаида Аркадьевна села на табурет, поправила бигуди и жестом пригласила садиться.

— Садитесь, садитесь, не стойте. Вы Глеб, я вас помню, вы приходили в прошлый раз, только тогда вы были один. А это кто? Новенький? Как зовут?

— Сергей, — сказал Сергей, опускаясь на табурет. Табурет скрипнул, но держал крепко.

— Серёжа, значит. Хорошее имя. Моего мужа Сергеем звали. Он, правда, давно умер, уже двадцать лет как. Но имя хорошее, надёжное. Вы пейте чай, не стесняйтесь. Я знаю, у вас график, но пять минут ничего не решат. Тем более что у меня бессонница проклятая, я всё равно не сплю.

Глеб взял чашку, но пить не стал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Зинаиду Аркадьевну с тем выражением, с каким опытный таксист смотрит на пробку впереди: неприятно, но неизбежно.

— Зинаида Аркадьевна, — начал он, — по инструкции я должен вам напомнить, что клиент обязан находиться в состоянии сна во время процедуры. Если вы не спите, мы не имеем права проводить забор. Это нарушение протокола.

— Ах, протокол, — отмахнулась она. — Я этот протокол наизусть знаю. Мне его ещё в две тысячи четвёртом выдали, когда я ваш договор подписала. Там мелким шрифтом написано, что если клиент не спит по вине компании, то компания несёт ответственность. Но если клиент не спит сам, по своей воле, и при этом выражает согласие на процедуру в устной форме, то забор возможен. Верно я помню?

Глеб удивлённо приподнял бровь.

— Вы юрист?

— Нет, я санитарка. Вернее, была санитаркой. Сорок лет на «Скорой помощи». Всякое повидала. И кровь, и протоколы, и нарушителей. Вы думаете, я ваших коллег первый раз вижу? Ко мне уже три года ходят. Каждую неделю, как по расписанию. И знаете, что я вам скажу? Вы единственные живые люди за всю неделю. Соцработник приходит по четвергам, но она торопится, у неё план, она даже чай не пьёт. Соседка заглядывает, но редко, у неё свои болячки. Внук в Канаде, звонит раз в месяц. А вы приходите ночью, когда тихо, и можно просто посидеть, поговорить. Я понимаю, что вы по работе, но мне от этого только легче. Так что давайте я сейчас выскажу своё устное согласие, а вы потом сделаете, что должны. Согласна я. В устной форме. Записывайте.

Глеб вздохнул и полез в чемоданчик. Сергей заметил, что он не стал спорить. То ли действительно в протоколе была такая лазейка, то ли Глеб просто не хотел связываться с упрямой старухой, которая помнила инструкции лучше, чем он сам.

— Четыреста миллилитров, — сказал Глеб, доставая шприц. — Руку давайте.

— Левую, — сказала Зинаида Аркадьевна, закатывая рукав халата. — Правая у меня рабочая, на ней вены хуже. А левая — смотрите, какая красота. Мне в больнице всегда говорили: «Зинаида Аркадьевна, у вас вены мечта, прямо как шоссе». Это у меня от мамы. У неё тоже вены были хорошие.

Сергей посмотрел на её руку. Вены действительно проступали отчётливо, синие полосы под тонкой, почти прозрачной кожей. Кожа была сухой, с пигментными пятнами, но чистой, ухоженной. Видно было, что женщина следит за собой, несмотря на возраст и одиночество.

Глеб наложил жгут, обработал сгиб локтя спиртом и плавно ввёл иглу. Зинаида Аркадьевна даже не поморщилась. Она продолжала говорить, и её голос не дрогнул ни на секунду.

— Вы знаете, я ведь в вашу компанию попала случайно. Три года назад пришла ко мне женщина, представилась агентом. Сказала, что есть программа для пожилых людей: «Ночной комфорт». Вы платите — вернее, не платите, а сдаёте кровь, — а вам за это списывают проценты по кредитам. У меня кредита не было, но был долг за квартиру. Она сказала: можно и так. Я подписала, и с тех пор каждую неделю приходят. Сначала боялась, потом привыкла. А потом поняла, что жду. Не крови, а людей. Вы же единственные, кто приходит ночью. Днём все заняты, бегут, спешат. Ночью — тишина. И тут вы. Как Деды Морозы, только вместо подарков — шприцы.

Она засмеялась. Смех у неё был молодой, звонкий, совсем не старушечий. Сергей невольно улыбнулся.

— А вы не боитесь? — спросил он. — Ну, что мы кровь забираем, что вы слабее становитесь?

— А чего бояться? Смерти? Я её каждый день на «Скорой» видела. Знаете, сколько людей у меня на руках умерло? Десятки. Может, сотни. Я и сама уже старая, мне семьдесят четыре. Чего бояться — не смерти, а одиночества. Вот одиночества я боюсь. А кровь — ерунда. У меня её много. И давление сто семьдесят на сто, так что мне даже полезно немножко разгрузиться. Врачи так и говорят: «Вам бы кровопускание, Зинаида Аркадьевна». Я им не говорю, что у меня и так кровопускание, только ночное.

Глеб тем временем отсоединил шланг, прижал салфетку и заклеил пластырь. Зинаида Аркадьевна опустила рукав и взяла чашку с чаем.

— Вот и всё, — сказала она. — Быстро вы сегодня.

— У нас норма четыреста, — сказал Глеб. — Меньше, чем у остальных.

— Знаю. У меня и норма меньше, и платят меньше. Но мне хватает. Вы варенье попробуйте. Сама варила, вишня с дачи. Дача у меня в Быково, мы туда с мужем ещё в восьмидесятых ездили. Сейчас внук приезжает раз в год, собирает вишню, а я варю. В прошлом году двадцать банок закатала, до сих пор едим. Вы возьмите баночку с собой. У вас ночь длинная, захочется сладкого.

Она встала, подошла к шкафчику и достала оттуда литровую банку варенья. Протянула Сергею.

— Держите. Вам, как новенькому, подарок.

Сергей растерянно взял банку. Она была тяжёлой, прохладной, с аккуратной этикеткой «Вишня-2023». Он хотел отказаться, но Глеб незаметно кивнул — мол, бери, не спорь. Сергей кивнул и сунул банку в рюкзак.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Приходите ещё. По графику вы у меня через неделю, верно? Я специально сверялась. Вы, Глеб, тогда не один приходите, а с Сергеем. Мне с ним интересно. Он новенький, ещё не испорченный. Глаза у него живые.

Глеб хмыкнул.

— Живые глаза — это временно. Через месяц будут как у всех.

— Не скажите. Я за сорок лет работы на «Скорой» кого только не видела. У одних глаза гаснут через неделю, у других — никогда. Сергей — из тех, у кого не гаснут. Я такие вещи чувствую. Санитарка старая, а чутьё молодое.

Она проводила их до двери. На прощание сунула Сергею в руку сложенный вчетверо листок.

— Это мой телефон. И адрес. На случай, если захотите зайти не по графику. Я всегда дома. Всегда не сплю.

Они вышли в подъезд. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком. Глеб молча спускался по лестнице, и Сергей чувствовал, что наставник недоволен, но не может сформулировать, чем именно. Только когда они сели в фургон, Глеб заговорил.

— Запомни: это исключение. Одноразовое. Со старухой — да, она особый случай, она сама согласилась, и у неё стаж, и протокол мы формально не нарушили. Но больше никаких чаепитий. Клиенты должны спать. Это правило, а не пожелание. Если ты на каждой точке будешь разводить дискуссии о жизни, мы не выполним план, получим штраф и вылетим с работы. Ты этого хочешь?

— Нет, — сказал Сергей. — Не хочу.

— Тогда слушай, что я говорю. Зинаида Аркадьевна — это пункт семь дробь четыре. Она уникальна. Остальные девяносто девять процентов клиентов спят и знать нас не знают. И слава богу. Потому что если каждый клиент начнёт просыпаться и предлагать чай, наша работа превратится в чёрт-те что. В социальную службу. А мы не социальная служба. Мы — «Гемоглобин-сервис». Логистика. Медицина. Бизнес. Понял?

— Понял.

— Вот и отлично. Поехали дальше. У нас ещё четырнадцать точек.

Фургон выехал со двора и покатил в сторону шоссе. Сергей смотрел в окно и думал о Зинаиде Аркадьевне. О её глазах, которые действительно были живыми, несмотря на возраст. О её голосе, который не дрогнул, когда игла вошла в вену. О банке варенья, которая лежала в рюкзаке и, казалось, грела спину. И о том, что она сказала напоследок: «Приходите не по графику». Он знал, что не придёт. И знал, что придёт. Оба этих знания существовали в нём одновременно и не мешали друг другу.

Следующие три точки прошли штатно. Молодой мужчина в Кожухово, который спал так крепко, что Глебу пришлось дважды проверять пульс. Женщина в Печатниках, в квартире которой пахло кошками, хотя самих кошек видно не было. Парень в Марьино, который перед сном забыл выключить телевизор, и теперь по комнате метались синие отблески ночного канала, где крутили старый фильм про войну. Сергей работал уже почти автоматически: жгут, вена, игла, насос, салфетка, пластырь. Глеб молча контролировал процесс, иногда поправлял, иногда кивал. К середине ночи Сергей чувствовал себя почти уверенно.

На очередном перегоне между точками Глеб неожиданно заговорил сам.

— Знаешь, почему я не люблю, когда клиенты не спят? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Почему?

— Потому что спящий человек — это объект. Процедура. Ты можешь сделать всё быстро, чисто, без эмоций. А когда человек не спит, он становится личностью. У него есть имя, история, проблемы. Он смотрит на тебя и ждёт чего-то. Сочувствия, участия, разговора. А я не могу дать ему ни сочувствия, ни участия. Я на работе. Я должен за ночь обработать двадцать точек и сдать контейнеры до семи утра. Если я на каждой точке буду выслушивать истории, я сойду с ума. Либо сопьюсь. Либо и то и другое.