Пожар

Прогремел взрыв где-то у Садового кольца. По Красной площади прогуливались несколько зевак, у мавзолея стояла мама с ребенком — все резко оглянулись, всматриваясь в горизонт. Серое небо озарила вспышка.

Алексей Градов подошел к окну: густой черный дым клубился вдалеке, поднимаясь к низкому небу, словно грязная вата, в которую кто-то вплел нити огня. Запах гари уже доносился даже сюда, в кабинет, смешиваясь с дорогим одеколоном и сигарным дымом. Градов поморщился не от запаха, а от мысли, что этот дым виден всем.

Уже через несколько секунд в кабинет вбежала охрана.

— Господин президент, всё под контролем! Взрыв далеко, Кремль в безопасности. Оцепляем периметр, — двухметровый шкаф нервно переминался с ноги на ногу, будто земля под ним горела.

Градов поправил воротник белой рубашки и медленно, степенно зашагал к своему огромному черному трону-креслу. Кожа скрипнула под ним — знакомый, уютный звук. Он манерно запрокинул ноги на журнальный столик, предварительно взяв с него сигару. Чиркнула спичка — пламя лизнуло табак, жадно, с хрустом. Алексей затянулся глубоко, прищурился и стал пристально всматриваться в испуганные глаза начальника охраны, выпуская клубы дыма. Сизая стена медленно плыла к потолку, таяла в воздухе, а взгляд президента оставался острым, как лезвие.

Начальник охраны нервно разводил плечами, то и дело выглядывал в окно, отвечал кому-то по рации. Голос его срывался, пальцы на кнопке дрожали.

— Ну и, черт побери, когда вы отчитаетесь мне?! Что здесь происходит?! — рявкнул вдруг президент, сбросил ноги со стола. Глаза его тлели.

— Господин президент, мне доложили, что горит завод №3. Я послал людей на место, пожарных всё еще нет.

— Нет пожарных?! А где Манчилов? Сюда его! Живо! Что встала, клуша?! — Градов ткнул пальцем в подчиненного, будто хотел проткнуть его этим жестом. — Без него не возвращайся! Исчезли!

В ожидании он курил, качал головой, бубнил себе под нос, раздумывая вслух. Потом зашагал взад-вперед, сжимая в руке тяжёлую хрустальную пепельницу — гранёную, с золотым ободком, — готовый швырнуть её в стену, когда дубовые двери кабинета с грохотом распахнулись. Звук дерева разнесся под высоким потолком, ударился о лепнину, разбился на осколки.

Внутрь вбежал небольшого роста чиновник. На вид смешной, неуклюжий, больше похожий на рассерженного гнома, чем на человека. Фиолетовый шелковый платок на шее был повязан с такой тщательностью, будто он собирался не на срочное совещание, а на светский раут. Манчилов жадно глотал воздух и выпучил глаза, пытаясь заговорить, но слова застревали в горле, как кости.

Президент повернул голову и, увидев это запуганное чудо-юдо с платком, на мгновение потерял дар речи. Затем он прокашлялся громко, театрально и закричал, заверещал, что было мочи:

— Манчилов! Леша! Какого… Ты час ко мне ехал?! А знаешь, что еще?! Твои пожарные приехали на полыхающий завод только пять минут назад. Сколько? — стол задрожал от удара кулаком. Стакан с водой подпрыгнул, зазвенел. — Две машины! Где остальные? Где скорость?! Я тебя спрашиваю, идиот!

— П-п-позвольте сказать… Да! — Манчилов гордо кивнул, словно его похвалили. — Ехал долго. Так ведь за городом живу, там тоже дела, и…

Градов грубо прервал министра:

— По делу! Где расчеты, где оперативность? Завод сгорит, на другие здания перекинется — что делать будешь?

— Позвольте-ка… — Манчилов страдальчески закатил глаза, возвел их к потолку, будто искал там спасения. — Я вечно получаю указания урезать бюджет. Вы сами говорили: денег лишних нет, мощностей на производстве тоже не хватает. Машин на ходу — раз-два и обчелся. На всю Москву разрываются, вообще-то! — он изобразил глубокую обиду. Лицо его сморщилось, как у ребенка, у которого отняли игрушку. — Прикажете нарастить автопарк? Исполним в лучшем виде! И всем дадим тумаков, чтобы работали слажено! Ух, они у меня…

— Убирайся. И делай... Исполняй! Чтобы больше такого не было.

Градов нервно прошёлся по кабинету — четыре шага туда, четыре обратно. Ещё раз бросил разъяренный взгляд в окно на дым догорающего завода и сел обратно в любимое кресло. Оно приняло его, обняло. С минуту недовольно кивал и что-то бурчал — не слова, а звуки, обрывки мыслей. Затем взял со стола бумаги с чертежами: архитектурный план здания, вид фасада, акварельная голубизна бассейна, колонны с капителями, фрески с купидонами, золотые купола. Стал карандашом что-то исправлять и увлеченно чертить, даже жадно. Карандаш скользил по бумаге, оставляя тонкие линии.

Затрещал телефон. Старый, чёрный, с диском — анахронизм в современном мире, но Градов любил старые вещи. Тихо выругался, положил бумаги и снял трубку. Пластмасса была тёплой от солнца.

— Добрый день, прошу прощения, господин президент, что отвлекаю Вас, — раздался голос. Почтительный, немного заискивающий. — Хотели сообщить: строительство фундамента закончено. Быть может, есть новые предложения по архитектуре?

— Да-да, как раз был занят этим, завтра приезжайте ко мне. А лучше сегодня. Да! — на лице президента наконец появилась улыбка. Мягкая, пастельная, мечтательная. Алексей откинулся в кресле и довольно потянулся, хрустнув позвоночником.

— Выдвигаюсь к Вам! Это будет определенно самый большой, величественный бассейн не только в стране, но и, может, во всем мире! Кто его знает, что там в остальном мире в наши дни… Вы делаете огромный вклад в развитие страны! Не смею более отвлекать, еду. Буду через полчаса.

Градов положил трубку и задумчиво посмотрел в окно. Дым уже рассеивался, оставляя за собой серую мутную пелену на горизонте. Снова взял карандаш: в голове уже рождался новый проект — ещё грандиознее, ещё величественнее.

РАБота

Шесть утра. Серая мгла. В доме некогда неплохого ЖК, с облупившимся теперь фасадом неопределенного цвета, было 355 квартир, и в большинстве уже горит свет на кухне. Вскоре лениво выползло солнце из-за туч и принялось раскрашивать мрачный, куцый мир багряными мазками, словно художник размазывал акварель по мокрой бумаге.

Кастрюли звенели, чашки стучали о блюдца, хлопали двери, скрипели половицы – под этот привычный оркестр начинался новый трудовой день.

Перед домом на потрескавшемся асфальтовом полигоне двора красовалась груда автохлама. Большая часть машин стояла не на ходу многие годы, и ржавчина вгрызалась в них жадно, неумолимо, как бешеный пёс, который не знает сытости. Колёса спущены, стёкла разбиты, салоны выпотрошены. Паша иногда смотрел на них и думал о том, что когда-то на этих колымагах возили семьи на дачу, к морю, ездили к любимым. А теперь — кладбище.

На кухонном окне квартиры №55 висел старый белый тюль, давно потерявший свою белизну под натиском пыли. На столе рядом шипел старый, с облупившейся эмалью чайник. Одна единственная лампочка заливала комнату тёплым, болезненно-жёлтым светом. Паша стоял с кружкой, ждал кипятка и смотрел, как грязные лохматые псы носятся по двору, гоняются друг за другом без всякой цели. Взгляд упал на помойку, окружённую горами мусора. Коммунальщики делали вид, что её не существует — будто, если закрыть глаза, проблема исчезнет. Сейчас мало кому есть дело до простых граждан, тем более на окраине. Почки на деревьях уже зеленели, набухали, готовые разорваться, они понемногу вдыхали жизнь в серый, дохлый городской пейзаж, а тот и до известных событий не был в средней полосе особенно приветлив, особенно ранней весной. В эту пору года Москва казалась больной — кашляла дымом, хрипела моторами, стонала под тяжестью снега, упорно не желающего таять.

6:30 утра. Уже надо выходить — точнее, выбегать. Паша проспал сегодня. Мышцы ещё помнили вчерашнюю смену, в спине ныло, в плечах тяжелело. Не успев исполнить и половины утренних ритуалов, он схватил ключи и вылетел в подъезд. Дверь хлопнула за ним с глухим звуком. Вниз по лестнице бегом. В шахте лифта сейчас курсировали только крысы — жирные, наглые, не боящиеся света, а в кабине пыль покрывала имена, нацарапанные в стародавние времена ключами — в те светлые времена, когда люди ещё могли позволить себе беззаботность. «Катя + Андрей», «Слава КМС», «Здесь был Вовка». Сейчас вместо имён там, нацарапали бы завещание.

Путь до работы был неблизкий, но хотя бы не на своих двух: по маршруту курсировали автобусы, собирая жатву по остановкам и доставляя их прямиком в пасть рабочего дня. Перед транспортом стоял лишь одна задача – не развалиться окончательно, дабы сэкономить время и силы, которое пассажиры должны тратить на работу во благо государства. Паша часто думал об этом, глядя на убитые, залатанные сиденья, на облупившуюся краску, и даже не злился. Устал.

Внешний вид машин был пущен на самотек, но водители часто старались производить тот нехитрый ремонт, что могли осилить без значимых бюджетных средств. Кто-то подтягивал болты, кто-то менял прокладки, некоторые даже решались красить этих уродцев. Пошатываясь и изливая на свет Божий дикую какофонию звуков, железный червь полз по улицам в сторону завода. Двигатель рычал, трансмиссия стонала, рессоры скрипели — симфония умирающего механизма. Паша стоял у окна, держась за поручень, и смотрел на проплывающие мимо дома: серые, невзрачные, одинаковые, как близнецы.

В глаза теперь лупило солнце, пробивалось сквозь грязные стёкла автобуса, оставляя на полу длинные жёлтые полосы. Воздух наполнялся запахами весны — сырой землёй и прелой листвой. Где-то в отдалении заливисто пела птица. Пела чертовка, надо сказать, хорошо. Жизнь продолжалась вопреки всему. Вопреки куполу, вопреки усилиям изнутри и извне.

Чистота воздуха в столице всегда была далека от приличия, но в последние годы ухудшилась до критической отметки. Множество производств — как в черте МКАДа, так и за окраинами — безжалостно дымили трубами, адски коптили небо, стараясь уничтожить то единственное, что безропотно радует людей: природу. На неё не наложишь санкции, не сделаешь немым рабом, не задавишь взятками. Но объявить войну можно смогом и грязными реками. Раньше мы теряли комфорт, свободу. Теперь теряем последнее прекрасное, что осталось в жизни. Хотя… Остаётся ещё любовь.

— Остановка «Улица Градова», — объявил женский голос из старой колонки, шипящей в предсмертной судороге, звучал он безжизненно, механически, будто из другого мира.

Двери распахнулись с усилием — петли давно просили смазки, и Паша слышал, как железо трётся о железо, как стонет механизм. Люди неторопливо вылезали из автобуса, зная, что впереди их поджидает тяжелый день. На сталелитейный завод №133 Паша попал по распределению. Это был тяжёлый и низкооплачиваемый труд, но хотя бы не химическое производство… Он слышал истории про химиков, что кашляли кровью, а потом просто исчезали.

Ничего интересного в его работе не было, кроме одного — общения с коллегами. Среди сотен серых лиц и скучных однообразных движений ярко выделялся один человек – Макс. Жёлтая футболка под спецодеждой — пятно света среди серого хаоса, волосы такого же невыносимо живого оттенка и несвойственно живой взгляд. Глаза его горели, как угли на пепелище. Они дружили. Ну как дружили: во время перекуров и обедов общались, иногда смеялись, иногда молчали, а вне работы почти и не виделись. После двенадцатичасовой смены на общение не оставалось ни сил, ни желания. Только кровать, только сон — и снова подъём в темноте.

Время текло медленно, тягуче, как расплавленный металл. Но вот уже середина рабочего дня. Если оглянуться назад, пролетел день достаточно быстро, но также бесполезно и неинтересно.

Паша вышел из цеха, чтобы пройтись перед обедом. В коридоре шумно — мимо сновали люди, гремели тележки с деталями. Он заметил, как в дальнем конце коридора открылась дверь административного блока, откуда вышел Пожарский, заместитель директора, и с ним двое мужчин в штатском. Они двигались иначе, не как работяги. Уверенно, тяжело, как хищники. Пожарский что-то говорил им, указывая рукой в сторону цеха. Один из мужчин кивнул, другой поправил куртку, под которой угадывалась кобура. Они вошли в цех. Паша сам не знал, зачем последовал за ними — просто ноги понесли. Задержался у входа, стараясь не привлекать внимания. Станки работали, рабочие не поднимали голов. Двое в штатском быстро прошли между рядами, заместитель директора шёл сзади, указывая пальцем на человека у крайнего станка. Это был молодой парень — Паша знал его в лицо, но имени не помнил, – он работал здесь около года, всегда тихо, незаметно. Мужчины подошли к нему без предупреждения, не сказав ни слова, один из них с размаху ударил парня дубинкой в солнечное сплетение. Тот согнулся, выплюнув воздух, но не успел упасть, и второй схватил его за волосы, рывком выпрямил, заломил руки за спину. Парень закричал резко, пронзительно, но крик тут же оборвался, когда ему заткнули рот. Всё произошло за несколько секунд. Рабочие за соседними станками подняли головы, кто-то замер с деталью в руках. Никто не двинулся с места. Парня выволокли в коридор, Пожарский шёл следом, не оглядываясь. Дверь за ними закрылась. В цехе повисла странная, звонкая тишина, слышно было только гудение станков и чей-то приглушённый кашель. Потом кто-то сказал: «Работаем, работаем» и гул возобновился.

На обеде в столовой, с выбеленными стенами и нерадушными поварами, Паше суждено было занять последний свободный стол в дальнем тёмном углу. Здесь пахло подгоревшим маслом, дешёвым чаем и усталостью. Максим пришёл последним не потому, что любил работу, а потому, что хотел побыть до обеда один. Сначала он побродил по улице, вдыхая воздух, глядя на серое небо, а уж потом вернулся восполнить калорийный дефицит: по-другому этот приём пищи назвать язык не поднимается — тарелка серой каши, кусок хлеба, стакан компота из пакетика. Всё, что нужно для того, чтобы работник выжил и потрудился на славу.

Ложки и вилки гремели, стулья скрипели, рты чавкали — кухонный оркестр приглушал и без того негромкую речь Макса. Другим её не было слышно вовсе, и слава Богу. Он говорил о вещах, за которые можно было уехать в колонию надолго. Или не уехать, а просто лечь в сырую землю.

Максим был из тех, кого сейчас называют повстанцами. Раньше их кликали оппозицией — словом, которое выжгли из языка законом, но радушно оставили в людской памяти.

Мало кого устраивал этот быт, это блеклое существование, называемое жизнью и определённое единственным принципом: мы должны быть обеспечены ровно настолько, чтобы оставаться живыми и трудоспособными. Чтобы не бунтовали, а работали. Еда, жилье, минимальная гигиена? Держите, если работаете. Все остальные блага для масс канули в небытие годы назад. Личные машины, мясо в рационе, качественная одежда — всё это осталось в памяти, как выцветшая фотография, которую разглядывают перед сном.

В этом обществе, как и во всех других, находились те, кто не просто переваривал внутри себя недовольство и злость, но и выражал мысли вслух — и даже предпринимал действия. Макс был одним из них. Он не боялся. Или боялся, но перебарывал страх каждый день, каждую минуту.

Паша такой завидной пассионарностью похвастаться не мог, так как был человеком неприметным, живой единицей из безликой толпы, но Макс вдыхал в него что-то свежее —настрой, воздух свободы, который, Бог его знает как, умудрялся находить под этим проклятым куполом. Иногда их разговоры были просто демагогией, размышлениями вслух. Но в последнее время на передний план вырывались идеи революционного характера. Макс говорил тихо, отрывисто, рубя слова, как дрова.

— Общество не может вечно находиться в рабстве, — начал Макс, отодвинув тарелку. Он посмотрел на Пашу в упор, и тот невольно отвёл взгляд. — Если вспомнить крепостное право, затянувшееся на века… В нём есть пара важных нюансов. Во-первых, до XVIII века крестьянин, будучи в крепостном подчинении, понимал: его задача — кормить и снаряжать дворянина. А в Западной Европе — рыцаря. Взамен его семью и Отечество охраняли, за них обязаны были воевать. Потом повинность дворянства отменили — и крестьянам окончательно сели на шею. И ножки свесили. Зачастую несчастным крестьянам приходилось отдавать почти весь урожай. А взамен — ничего, кроме плетей. Долго это не могло продолжаться. Восстания были, куда без них, когда народ живет хуже злобной собаки. Поэтому шли за такими мерзавцами как Стенька Разин и Емельян Пугачев. А потом пришел Ленин. Вплоть до XVII века обычное дворянство жило не сильно лучше крепостных. Не каждый день они могли позволить себе мясо, не проживали в больших усадьбах. Отличие в быту было менее заметным, чем у рабочего и директора завода в XX веке, а потом разрыв усилился. Людям стало жить тяжелее физически и морально, потому как видишь всю эту несправедливость. Революция. И старой страны нет… Прошло время. В новой «Советской Империи» тоже не всё было так гладко, как рисуют это некоторые. Снова пришло время перемен. СССР рухнул. Капитализм, международная торговля, пошло-поехало, санкции, купол, ну и вот мы здесь сидим словно в трюме галеры. Заводы покрыли необъятные площади, где раньше прыгали белки, а мы своими телами удобряем почву вокруг них.

— И что? — тихо спросил Паша, хотя заранее знал ответ. Он просто хотел, чтобы Макс продолжал говорить. Чтобы голос друга заполнил пустоту внутри.

— А то, — Макс пододвинулся ближе, и Паша услышал его горячее дыхание. — Как в химии за экспериментом следует реакция, так и тут возникают люди вроде меня. Мы — пена, вздымающаяся над котлом нового мирового порядка. Мы — те, кто не даст им спать спокойно.

Подобные разговоры заводить на работе было небезопасно. Стукачей хватало, особенно среди руководства. Паша невольно оглянулся через плечо. В углу сидел Пожарский — заместитель директора, человек с фамилией, которая должна была быть символом освобождения, но стала символом подлости. Он пил чай и делал вид, что не слышит.

Что касается стукачей, то тут дело не в их преданной верности президенту или национальным идеям — таких, как правило, не было. Речь идет исключительно о банальных материальных благах. Их можно было заполучить за содействие в поимке преступников: воров или инакомыслящих: тех шестерёнок системы, что дали сбой и могут нарушить слаженную работу чудесного механизма.