– Что же творится на нашей Земле? Где же, правда и порядочность Вселенной? Скажите мне, Смотрина Алексеевна. Вы, ведь, человек учёный и многое знаете об этой, вот, Вселенной.

– Это наш такой, так называемый, «Антропный принцип», Мефодий. Существует утверждение, что Вселенная создана именно под человека. Но я с этим не согласна. И думаю, что наоборот: именно Вселенная и создала человека, для собственных и необходимых ей действий. Но пока об этом спросить её мы не умеем.

– Да, человеческий принцип сейчас одинаков, кем бы он ни был создан. Бегают по маленькому шарику с дубинкою и пулями друг за другом, эти, мы, человечки. Так уж, безумны мы, сверхчеловечки, что не понимаем пагубности нашего такого бытия? – задумчиво, вставил своё, Мефодий.

– Рассуждать на эту тему мы будем на свободе, за пределами сарая для дров. А теперь, мысли и предложения о наших действиях!

В серой тишине послышалось всхлипование и тихий, девичий плачь.

– Ты что же это напускаешь нам мокроту, а, Леночка? Так испугалась этих, что ли? Успокойся, всё у нас будет в «ажуре!». И не иначе! Так что, выше голову юную! Она мужает, и не упускай ей дать возможность это познать! Хороший и удобный случай наполнить себя силой, Леночка! Да, и познакомься с Макарием! Он терпелив и мужественен: бери пример поведения в таких условиях!

– Да я не об этом! Я, о другом. Вчера вечером ко мне пришёл один человек, кажется, он из этих, что здесь. Подал мне записку и сказал, что меня ждёт с нетерпением моя тётя, то есть, вы, Смотрина Алексеевна. Вот я и решилась на свой вояж к вам. От этого и слеза покатилась, а не от страха и трусости. Я, как вы все! За победу и восстание нас из пепла! Теперь я понимаю, зачем им здесь нужна: чтобы вы стали посговорчее. Спекуляция мною! Вот, почему моя слеза не удержалась. Больше не буду так! Поверьте! Я – смогу!

«Хрупкая, юная, почти что девчонка и очень, очень, похожая на Галинку», – подумалось Макарию, и он ответил:

– Лена! Мы в этом не сомневаемся и разговор не об этом, а о нашем будущем. А вы-то, молодец! И храбрость вам дана, мы это видим. В такой ситуации и не стонать, вот так и надо нам всем держаться!

– Всё! Разговоры об этом потом, а сейчас необходимо подумать, какой найти выход из этого положения и чтобы безошибочно! Наша цель: выбраться, как можно скорее вырваться отсюда и без потерь. Этих захватчиков, желательно поберечь: как не думай, не гадай, но они тоже люди, пускай и негодные для нас. Так, что ты Леночка, права: за победу, за восстание, но не из пепла! Гореть наши души должны энергией и силой, чего у нас маловато, все согласны со мною?

– Ой, кто-то идёт вот к нам, из этих, – заглянув в щелочку двери, воскликнула Леночка.

– И тащит сумку, какую-то, на плече, – добавила она.

– Его пока трогать не будем. Нет у нас ещё уверенности победы. Сначала узнаем, зачем он сюда тащит эту сумку. Может вода и еда? Это нам сейчас кстати и очень-очень необходимо, для восстановления сил.

– Эй, вы! Живы ещё, без еды и напитков? Может ещё это вам и надо, так сказать? – пьяно выкрикнул этот, подошедший, и стукнул засовом двери.

– Ну, что молчим, как святые ночи тишины! Вот вам подарки от нашего гостеприимства. Ха-ха-ха! Да не бойтесь вы нас и не переживайте: всё будет хорошо! Я же, «Вась-Вась!». А он, то есть я, любит жизнь и всем её желает! Здесь вино и кое-что из еды, для поддержки ваших штанов, чтобы не сползали куда не надо,– и захохотал, как-то, неестественно и не зло.

Он поставил возле входа сумку и, приложив палец к своему рту, громко добавил:

– Будьте умны и послушны, так сказать, для жизни полезней! – и, оглянувшись на дверь, быстро вытащил из-под куртки небольшой ломик.

– Ну, мне пора к делам своим, – и бросив Макарию ломик, закрыл на засов дверь сарая.

Ушёл, пьяно шатаясь, этот «Вась-Вась». К своим он ушёл, или к чужим? Стоить ли, думать теперь, об этом?

– Ну, и кто он, этот «Вась-Вась»? А следующий будет кто? Уж, не такой ли, что мы забудем и мир, и кто мы есть на самом деле? Пример, вот, наш Макарий! Живого места эти не оставили на нём. И нас всех заперли сюда, не зря! Но, ломик он принёс и, видимо, украдкой от тех, остальных! – и Смотрина Алексеевна решительно добавила:

– Подкрепляемся и вперёд, без отступлений и огорчений! Сила духа и единства, вот, что нас освободит!

В сумке были две бутылки кагора и бутылка водки, и всё! Еды небыло вовсе.

– Ну, что ж: чем богаты, тому рады! – это уже Мефодий из своего угла, подал свой голос.

– Вино, нам даст силу и надежду! А это – хорошо! Водку мы возьмём с собою, вот, за эту дверь. Её нужно ломиком из петель снять, да и без ломика это сделать можно. Смотрите: дверь ведь висит на петлях, подняв её вверх, и она снимется, – внимательно осмотрев эту запертую снаружи преграду, добавил Макарий.

Вино было выпито всё, без остатка. Водку взял Мефодий, в изношенную сумку, висевшую через плечо.

Дверь сняли с петель быстро и в оставленную щель выбрались на свободу, на ожидающий их белый свет.

–Уходим, уходим, за кусты калины! Там, Макарий, ружье ты наше оставил?

– Всё там! И патроны к нему: их полный запас ожидают в кустах калины. Если, конечно, эти не нашли.

Дверь, быстро прислонили к проёму и закрыли на засов, чтобы небыло заметно, что она открывалась.

В домике криков больше не было слышно, но тревога веялась из него, что эхо по лесу.

– Вот, глядите: Берли бежит к нам! Вот, молодец! Вот это поддержка, настоящая!

Берли был насторожен и очень возбуждён. Видимо он почувствовал здесь чужаков и примчался на помощь. Обнюхав всех, он бросился к домику, где находились чужаки.

– Берли, назад! Фу! Вернись, что я сказала! Ко мне!

Но Берли уже прыгнул с громким лаем в приоткрытую дверь домика и, зарычав, смолк.

– Быстрее прячемся в кусты, смотрите: эти нехорошие уже выскочили из домика. Заметили они нас, заметили! Бежим поскорее вглубь леса, а там посмотрим, может ко мне, – на ходу выкрикнул Мефодий и кинулся в лес.

– Смотрина Алексеевна, давайте и вы за ним с Леной! Я задержу их, насколько сумею! Обо мне не беспокойтесь: я, всё-таки, пограничник.

– Давай, родной, Макарийчик! Держись, и не попадись к этим! Мы тебя ждём у Мефодия. Тропинка, там, от ручья и прямо не сворачивая никуда, приведёт к нам. А, Берли, а Берли, ну, что ж, посмотрим... А мы сюда, всё же, скоро вернёмся.

Ружьё нашлось на том же месте, в кустах калины. Патроны – в сумке, как и были, целые.

Сердце рвалось из груди Макария, словно хотело сбежать от бешеной силы, что захватила этот, и так, невольности свет.

Стрелять Макарий начал, не дожидаясь нападения. Задержать надо было этих, от погони за Смотриной Алексеевной, Мефодием и Леной.

Целится в них, он не хотел! Это, ведь, не моджахеды, а простые негодяи, заблудшие жадностью наживы в самих себе.

Ответного выстрела он не услышал. Только почувствовал, как ударило в грудь, ниже левового плеча, что-то, сильно и больно. Руки перестали слушаться и небо, вдруг, почему-то, посмотрело ему в глаза, удивлением синим. Добавилось к нему: мрак и солнце, вязкая сонность, опасная жёсткость, в чьих-то словах, и всё заволокло пеленою мрака.

– Мы этих, сбежавших, уже не найдём. Им лес роднее, чем мы им, и потому, уезжаем, и сейчас! А этого, для проникновения в жизнь его неосознанную, к дереву привяжите, да покрепче! Пускай полюбуется комариной тучей! Для его же пользы. Останется жив, значит, повезло! И мы, ни кого не отправив в мир иной, останемся чисты. Унесите отсюда, такое не сговорчивое существо: надоел он мне хуже всякой горькости.

И, вновь, Макарий почувствовал сквозь боль и тревогу, как его потащи ли, куда-то, в лес.

Два, дышащих перегаром молчаливых «этих», привязали к сосне и так же молча, удалились прочь.

Ветер качал безразлично сосны и ели. Осины с берёзами шептались между собой листвой, как будто в этом мире нет больше никого кроме них. Комариные стаи, словно обезумевшие осы, налетали на избитое тело Макария и, насытившись питательной силой, освобождали место для насыщения другим. Тишина, которую он так любил, отдавала зловещностью и безысходностью. Избитые губы смогли лишь прошептать несколько несвязных слов: да и кому они здесь были нужны, в этой безлюдной, утопающей в себе глуши?..

Послышался хруст опавших веток и из глубины кустов вереска вылез «Вась-Вась».

– Висим и мечтаем? И о чём наши восторги? О былом и святом рисовании своём? Во, стихами, почти! Ну и как ты наш неповторимый, непримиримый? Вижу, что жив ещё! Матерь божья тебя ещё держит на своих руках. Держись, держись, а дальше, то что? Придёт какой-то, «Вась- Вась» и даст тебе свою руку помощи? В добавку к силе божьей? А, терпеливый и не уговорный, так, что ли?

– Во, и этот волкодав здесь! Во, какая живучая штука! Приполз, не иначе, ведь был мёртвый совсем. Вот таким должен быть и я! Живучим и надёжным. Но я «Вась-Вась», и пути на зад почти нет, – и, ухмыльнувшись, добавил:

– Ненавижу этот комариный гнус! И чтоб я его ещё и человеком кормил? Ну, уж, нет! – и он подошёл к Макарию, который был привязан к сосне, и чиркнул ножом по верёвке, возле правой руки. Потом жёстко воткнул нож в дерево и с твёрдостью сказал:

– Остальное доделаешь сам. Я – подонок, но, не всегда же, мне быть подонком, – и тяжело вздохнув, исчез в зарослях леса, своей мнимой твёрдостью.

Слабеющей рукой Макарий вытащил из сосны нож, разрезал свои путы и упал на дышащую временем траву лицом вверх.

По синему небу летали стрекозы и мотыльки. Ощутимо пахло такой родимой и любимой хвоей. Птичье разноголосье возвращало Макарию жизнь восстановления и силу духа. Он поднялся с огромным трудом из этого травянистого чуда и приблизился к Берли. Когда сюда тот приполз, Макарий не заметил. Не мог он заметить сквозь жгучую боль своей беспомощности и бессилия.

«Тяжёлый! Может, килограмм под шестьдесят-семьдесят, не меньше! Как же мне его дотащить?», – он потрогал руками грудь пса и явно ощутил биение сердца.

«Живой, наш Берли, живой! Освободим мы тебя из этих смертоносных лап, освободим!».

С трудом двигаясь, Макарий срезал широкую ветвь сосны и накатил на неё Берли.

Неслись по небу редкие облака, с весёлостью сновали бесчисленные насекомые и впивались в лицо ужасные комары и мошки. Доставали до самой, что-ни-есть, ослабленной души, которой, так и хотелось покоя. Хотелось, до умиротворения и безмолвия сокрыться в какой нибудь край, где нет ужасностей и бесправий, изморностей, чуждых миру, людей.

Сколько тащить ещё Берли в «ресторанчик», и хватит ли сил на это адское всесилие? Надо! И ещё раз, и ещё, и ещё раз, надо! И обращаясь к своим не очень уверенным шагам, он твердил и твердил:

«Дойти, добрести, дотащить! Не упасть в глушь травы, не сбиться с пути, во что бы то ни стало! Так надо в мире нашем жить!».

Силу, придавало небо, дышащий вокруг лес, ставшим вновь близким и родным, и осознание всего происходящего с ним.

Волоклась по колючкам, по опавшей хвое, широкая сосновая ветвь, таща на себе бесценный груз, жизнь Берлиоза! Макарий падал, стонал от боли, но, вновь поднимался, и тащил, и тащил затухающую собачью жизнь, во спасение её.

Он с трудом распахнул скрипящую дверь «ресторанчика» и увидел, что их здесь этих захватчиков, полный сбор.

– О! Картина Репина: «Не ждали!». Целый, так сказать, «Айболит!», да и не совсем один! Волкодава притащил дохлого. Да ещё и на кровать кинул. И зачем ты сюда приполз? Нас пострелять, или как? – и загоготал, тот, что привязывал к сосне.

– Тихо, всем! Мы, люди и это все должны помнить! Уяснили? – это уже ихний главный, твёрдо осадил и повернулся к Марию:

– Явился, всё-таки! Сила духа в тебя на зависть, этим. Ну, что ж, живи, пока! – жёстко сказал он, выдавливая слова.

– И ты, тоже, живи, пока!..

– Эй, ты, оживший! Заткни свою рожу! – выкрикнул тот, что сказал про «Айболита».

– Помолчи, Федя, помолчи. Он всё прекрасно понимает и осознаёт происходящее. Учись у него! Крепкий и твёрдый в действиях своих. Нечета тебе. Тебе бы таким надо быть!

– Да, художник, да! А ты оказываешься крепким и несговорчивым. Ну и что нам с тобой теперь делать? Может, ты сам нам подскажешь, а? Как там тебя? Макарий?

– Подскажу, и немедленно! Чем раньше вы уберётесь отсюда, тем больше вы имеете шансы на прощение, если ещё оно к вам проявит терпимость! Я бы – не проявил!

– Ты на нас зла не держи. Стрелять в тебя никто не собирался. Это ты сам вызвал на себя, ответ дурака безмозглого! – и тяжеловато добавил:

– Точно, как на войне, которая и нам не нужна! Ни на свинцовый грамм. Так уж вышло, в мире перестроечном. Мы сейчас убываем отсюда и, надеюсь, что безвозвратно и без вопросов. А с тобою художник, я всё-таки рад, что познакомился и встреча у нас вторая. Пусть, даже, вот так. Ты ведь стоишь твёрдо в жизни и мне такие по душе! Если, вдруг, наши пути, где-то пересекутся, помогу, при необходимости. А о картинах, то это, как-нибудь, в другой раз, но они не пропадут! – и, окинув взглядом свою команду, властно крикнул:

– Чужого не брать! Спиртное, тоже! И – по коням! Куда берёшь? Ружьё и карабин оставить! Только – своё! Всем понятно?

Стукнула выходная дверь, закрыла собою всё это непонятное и не совсем осознанное происходящее: было ли это явью, или что-то чужое, вновь, вторглось, из ниоткуда? Это, что, и есть настоящая земная жизнь?

Кружилась комната в глазах Макария, таял свет из окон, и падало нечто вглубь тревожной измаянной души, разрывая её на куски бывшего и не настоящего «я».

«Что же это было? И с ним ли происходит всё это странное и такое неясное?».

Он подошёл к Берли, лежащему на кровати и пощупал грудь: да, сердце билось, вопреки всем желаниям «этих».

На столе, среди огрызков яблок и разных закусок, стояла почти полная бутылка водки.

«Вот, чем необходимо обеззаразить рану Берли, да и свою тоже».

Он взял стоящую в углу пустую корзину, смахнул туда все эти объедки и вытащил во двор. Потом тихо двигаясь, Макарий пошёл на поиски трав. Там, где аллея, уже вызревает черёмуха. Он с трудом добрался до неё, сорвал ветку этих чёрных ягод. Добавил, рядом растущей красной рябины, цветки зверобоя и подорожник, чтобы всё это залить для настоя водкой.

Рядом, какая-то птица, неожиданно встрепенулась крыльями и захохотала в своей восторженной вольности.

Этот неожиданный хохот больно резанул по чувствам Макария, и он упал на колючую лесную траву.

Сердце у него ещё не болело никогда. Но в этот раз, схватило что-то за грудиной, сжало клещами, что хоть грызи вокруг всё без остатка.

Сквозь боль он почувствовал, как что-то живое, размером с небольшой мяч, вошло под рёбра, к самой селезёнке. И по телу, к сердцу, ране, словно молния по небосводу, пошла неведомая возвышающая энергия. Боль исчезла мгновенно, и появилось чувство невесомости, эйфории и, какого-то, высоко-полётного неосознанного мира. Кто к нему это так явился? Откуда это вошло спасением и неожиданной силой? И так быстро исчезнет, в никуда? Или, куда, за какие такие грани неясного мира?

Ворон, восседавший на старой сосне, с удивлением рассматривал Макария. Кивал ему седой головой, что казалось, он хочет спросить о чём-то важном и необходимом. И, наверное, спросил бы, обладая человеческим голосом.

Макарий, невесело улыбнулся ему, поднялся с травы и, едва шевеля губами, сказал:

– Привет, мой друг, привет! Я очень спешу, и поговорить нам сейчас не когда, уж, как-нибудь, в другой раз! Мы ведь с тобой оба вольные птицы? Куда хотим, туда летим? – с некоторым облегчением, но через силу, обратился к нему Макарий.

«Ворон, есть ворон, а меня-то, понял всего! Я это очень и очень почувствовал. Люди не могут так, как может природа живого леса».

Он шёл, тяжело ступая ногами по земной траве, как по собственной жизни, которая, треплет беспричинно и будто хочет научить его понимания себя.

Неожиданно, откуда-то донеслось залихватское, громкое пение и рваная игра бесшабашной гармони. Послышался скрипящий звук автомобиля и на поляну выкатился «ГАЗ-51», открытый кузов которого был заполнен разношерстной кричащей публикой.

Машина остановилась, и вся эта публика хлынула через борт хлипкой машины.

Макарий, еле идущий, застыл от изумления! Кого это ещё принесло в их и так беспокойный край?

Гармонь, соперничала с бубном и подпевала этой людской песенной ораве, на весь притихший, от нашествия лес.

– Мы вам хлеба, а вы нам – зрелищ! Неба мы хотим, неба! Даёшь нам неба! И никаких гвоздей! Без неба – нет хлеба! А без хлеба – жизнь тоска, что наганом у виска! Горько! Горько! Невесте и жениху, дайте неба! – кричал, какой-то, ряженый парень, с бутылью в руке.

– Хлеб есть, вот он! А где небо? – и высоко поднимая бутыль, пьяно, словно в путах конь, гарцевал.

Разукрашенная полупьяная невеста, вытаращив глаза на Макария, визгнув, закричала:

– А это же – совсем не наш! Мы его не приглашали сюда! Ты кто? Наш, или, не наш? Я с тобою сейчас разберусь, кто же ты есть здесь такой!

И невеста, подбежав, алчно впилась своими жаркими губами в губы Макария: не оторвать!

– Теперь, точно знаю, что ты – наш! Ух! Молодец, какой!

Ещё громче забубенил бубен! Ещё ярче заиграла гармонь! Ещё сильнее заплясала вся эта пестрота! И закружила в себя эта канитель Макария, закружила, не остановить, и нет ей конца.

«Из беды, да в праздник. Но, там же, Берли!». Но эта безудержная орава уже раскинула на поляне какую-то скатерть-самобранку. И как по волшебству появились на ней огурцы-помидоры и всяко-разная еда.

– Налетай-угощайся народ, заливай свой рот! И гуляй до немогу, и об этом – ни гу-гу! – кричал всё тот же, с бутылью в руке и, повернувшись к Макарию, выкрикнул:

– А ты парень, что, в стыду, так маячишь на виду? – и налив в стакан этой мутной жидкости, протянул Макарию:

– За невесту жениха, выпивают все до дна! А потом и по второй, чтоб была она женой!

А гармонь, упиваясь своим наслаждением, наяривала свои «семь-сорок», доставая до глубины Макария души и уносила в заждавшийся покой.

Рука сама поднесла к губам гранёный стакан и выплеснула этот огонь в своё усталое «я».

А невеста, разбросав своей мощной грудью державших её гостей, рванулась к Макарию.

– Я его – хочу! Он, теперь – мой!..

– Беги парень быстрее отсюда! Она и не такое вытворяла с парнями. Это, ух, баба!

– Некуда мне теперь бежать, я уже прибежал, совсем – сквозь силу ответил Макарий.

А бубен долбил по лесной округе, соперничая с гармонью и дикими криками гулящих, этих свадебных людей, до бесподобия.