Но он, Макарий, тогда не выстрелил. Стрельнуть в человека впервые оказалось совсем не так просто. И один из убегавших моджахедов, будто подтверждая слова лейтенанта, развернулся и бросил гранату. Макарий, отчуждённо и безразлично подумал: «Ну, вот, теперь и всё!». Но, кто-то, метнулся, прыгнул, навалившись на Макария маленьким и худеньким телом, накрыл его от взрыва. И он, теряя сознание, успел услышать, как девичьи губы, целуя, со стоном прошептали:

– Ой, Макарийчик ты мой! Я к тебе поближе хочу, навсегда! Ты мне очень и очень люб, не покидай меня совсем.

Их нашли после боя, обнявшихся, в запекшейся общей кровяной луже, не подающих никаких признаков жизни.

Три месяца врачи боролись за жизнь Макария, и он выжил. Выкарабкался из этих ранений и контузий, но службе в армии был наложен запрет. Галину спасти не удалось. Её сняли с Макария, ещё тёплую, но не возвратную к жизни.

Увезли её на Алтай, на родину и схоронили со всеми почестями, как подобает героям.

Могилу Галинки он посетил, добираясь в алтайские края на перекладных, как сквозь туман и боль.

Никто с ним общаться в селе не желал, кроме единственного брата Славика. Да и тот, видимо, по чьей-то команде, нехотя общался с ним. Остальные, смотрели искоса и уходили прочь, не удостоив его даже кивком головы.

Этот, двоюродный брат Галинки, на вид не был зол и понимал Макария больше других односельчан. Он отвёл Макария за край села, на заросший погост, где высился металлический памятник Галинке.

– Вот, она, твоя и наша Галя! Вот, что принесла ей жизнь: пока что – вечность. Вот, такую, в оградке и в железе. Медаль ей дали, но она об этом не знает! А ты знаешь, или нет?

– Нет, никто мне об этом не сказал, – тихо прошептал Макарий, и добавил:

– Давай, помолчим! Я к ней приехал навестить.

– Ну, что ж, давай, помолчим. Но, тебе советую: поскорее помолчи и уезжай отсюда. Очень и очень на тебя недовольные наши жители. В гибели Галинки виновен ведь ты! Пусть, и непроизвольно. Но, всёравно, этого у нас никто не любит. Так что, помолчи, поговори, и навсегда отсюда, прощайся.

Макарий, жёстко стиснув зубы, ответил:

– Я ведь сказал, что приехал к ней, а не к тебе, и не к другим!

Он подошёл к этому странному обелиску, прижался губами к зелёной краске металла, стал на колени перед ним и, взяв полную горсть земли, всыпал себе в карман.

И громко, не стесняясь Славика, сказал:

– Здравствуй Галинка! Вот мы вновь встретились! Прости, что так вышло у нас недолговечно. Не надо было тебе так ко мне, с таким вот прыжком. Не надо было!..

Заволокло серым дымом небо, застонало, загрохотало над погостом. То ли кресты, наклонившись, устали нести свою службу и просятся от могил уйти, то ли что-то неведомое вновь пробудилось в Макария.

Пошёл крупный густой дождь, словно омывающий слезами память и скорбь, что тучами нависли над этим погостом.

– Уходить тебе надо отсюда: не возвращайся в наше село! Здесь у нас на род горячий! Сначала бьют, а потом, даже не жалеют, – вежливо помолчав, сказал Славик и добавил:

– Здесь знают все, как погибла Галинка и почему. Закрыла она тебя собой! Незачем было тебе сюда приезжать, не к чему. Её здесь все любили и уважали: военная ведь была, к тому же, ещё и медсестра. А у нас это очень значимо и весомо, – и вздохнув, тяжело спросил:

– И много ты с ней встречался?

– Мы были знакомы, но, издалека. Застава, ведь, не город. А говорили мы с ней всего один раз, возле нашего штаба. Минут десять, а может, и меньше.

– Что, и всё? Ты парень мне глаза не заливай своей болтовнёй! Как это, один раз? И то, всего лишь поговорил? Не смеши!

– А второй раз мы встретились наедине, вот, тогда, когда нас гранатой, и всё. Как было, так и было. А она, очень настоящая была, и есть, и будет! – выдавил из себя Макарий.

– Да ты парень, чудак! В такую даль махнул, вот так чудак! От скуки, что ли?

– Не поймёшь ты меня, не поймёшь. Да и зачем тебе это? Наше всё это с ней! Она, с тех пор, живёт во мне!

– Но, всё равно, уходи скорее! Вот, этой просекой выйдешь на трассу, а там попуткой до Барнаула. Не к чему из-за тебя нам грех на душу брать. Да и ты-то, ведь, не виноват в гибели Галинки. Но, так вот, всё сложилось. А за портрет, спасибо! Это ещё, может, сдержало наших жителей: он теперь в нашем Доме культуры на самом почётном месте, – и горько вздохнув, Славик, добавил:

– Дождь прошёл, нас умыл, вот и всё! Так, что парень, давай, уходи и нас больше никогда не тревожь! Забудь! Вырви из себя всё это! – и резво повернулся, ушёл в свой алтайский край. И уже, издалека, крикнул:

– А мы-то, совсем не страшные и не ужасные! Мы сейчас в горе! Не поминай нас лихом!..

Всё это вновь пронеслось тысячный раз в его памяти. И вновь, и вновь, загудели какие-то звуки, забормотали чужие голоса Затревожили громкие взрывы, солёный поцелуй и девичий стон из тёплых губ, уходящий за пределы душии воли.

Он вышел во двор, где стояла винтовая лестница в небо. То ли каланча, то ли вышка.

На самой верхушке этой лестницы в небо, имелась маленькая площадка и столик с лавочкой. Видимо для наблюдения неба. Звёзды с грустью за глядывали в его растревоженную душу, но успокоить не могли.

– Эй, уснувший! Просыпайся! Уже утро! Что ты там пробрёл: сердце неба? Или сбегал за край Вселенной посмотреть, как там поживают иные? Спускайся из объятий сонности, по этой винтовой вертикали. Пора продолжать наш жизненный цикл, где мы ещё с тобой, далеко совсем не такие и плохие!

Макарий осмотрелся: какая же ширь вокруг! Величие и красота бесконечных зелёных лесов, куда не кинешь взгляд! Вот где величие мира всего! Но от неожиданности вздрогнул и крикнул, срывающим голосом:

– Ух! Смотрина Алексеевна! К нам едут какие-то две машины. Далеко ещё, но видимо, это к нам. Дорога-то всего одна.

– Цветом, они какие? Та же жёлтая там есть, или нет? Значит, всё-таки, решился этот Веня! Спускайся быстрее: надо с честью встретить этот сброд, иначе нам никак нельзя!

– Цвет никак не разобрать! Далеко ведь, а бинокль я не взял. Но, кажется, что они серые.

Макарий, быстро спустился вниз и выдохнул Смотрине Алексеевне:

– Ну, что, я за оружием побегу, так, ведь?

– Иного нам и не дано, как защищать свою жизнь и обсерваторию. Давай, быстро беги и всё неси сюда, вот, за те кусты калины. Заляжем там и посмотрим, что это ещё к нам за «гостей» судьба несёт.

Калина, над головами уже покраснела, веяла спокойствием и верою леса.

Въехало два автомобиля, медленно продвигаясь к центру селения. Для них, видимо, закрытые ворота не стали большой преградой. И надпись, что въезд без разрешения запрещён, тоже, не помеха.

Не спеша, из этих «уазиков», выбралось несколько разных по годам людей.

– О! Смотрина Алексеевна! Да это ж тот, что картины мои забрал, будто бы, для народа. Вот, где я этого гада встретил! Что ему и здесь надо? Не за мною ли сюда прибыл? И, как тогда, совсем не один!

– Не знаю, Макарий, но хочу узнать. Я сейчас к ним схожу и спрошу об этом, что им здесь всё-таки надо. А ты, как тогда, держи всю эту неясность на прицеле. И стреляй, не жалея карабин. Он верный, наш карабин и жёсткий, до безвозврата. Шестеро, кажется этих неясных и, похоже, что это не альтруисты.

– А, вот, ещё один, какой-то, небольшого роста, идёт к ним. Теперь их уже стало семь.

– Да это же Мефодий! Куда же он идёт! Прямо в лапы этих неизвестных.

Как же его остановить? Придётся идти мне к этой дряни и решать всё это.

Ты держи их всех на прицеле! И стреляй без всяких, на то, предупреждений. Здесь решается: жить нам всем, или, погибнуть. Иного я не вижу! Патронов хватит на их всех! Да и ружьё периодически применяй, для устрашения. Пускай думают, что здесь несколько человек. Ну, а что со мною, то все документы спрятаны возле Сметливого, в термосе! Найдёшь и никому, кроме наших, если конечно они вернутся, не отдавай. Ну, с богом и верой, что всё обойдётся! Я пошла! А ты решай за всех нас всё сам! На тебе теперь лежат наши с Мефодием жизни и судьба об серватории.

– Хорошо, я постараюсь их всех держать на прицеле, не сомневайтесь!

– И ещё: появится Берли, держи при себе. Могут эти неясные пристрелить: я чувствую, что могут. Ну, с богом и спокойствием! – и Смотрина Алексеевна, вышла из-за кустов калины и не спеша направилась к этим неведомым «гостям», успев на ходу, добавить:

– Если сумею, то я тебе подам знак: большой палец – вниз! Это, если очень будет худо, ну, а если всё в норме, то большой палец – вверх! Ты не высовывайся сильно, чтобы не заметили раньше. Прячься и меняй дислокацию! Ты, ведь, боец и это обязан уметь! – и твёрдо шагнула к «ресторанчику».

Вся эта кучка настороженно вглядывалась в домики и сараи, как будто бы, выискивая там тревогу, или кого-то, опасного и сильного. Оружия при них Макарий пока не заметил.

– Эй, вы! Не туда направили свои взоры! Я – здесь! Но, это если вы прибыли лично ко мне, то я вас слушаю! А если – нет, то у меня со всеми вами будет разговор короткий! Бесповоротно поворачивайте свои «быстроходы», и в путь! В путь безвозмездный и правильный, вне оскорблений и требований, конечно, с вашей стороны. Я здесь настоятельница и представитель этого вселенского храма! Так, что слушаю, и очень, ваше объяснение: кто вы и зачем сюда пожаловали в таком вот количестве?

– О, Смотрина Алексеевна! Да я же к вам добраться вчера не смог. Вот, сегодня и пришёл, – радостно пошёл навстречу Мефодий и, повернувшись к этим «неясным», по-старчески, воскликнул:

– Вот она и есть! Ценнейшая во всей округе душа и такой, как она, больше нет нигде.

– Подождите Мефодий со своими панагериками, я сама разберусь, что и как.

– Здравствуйте! – уверенно сказал тот, кого узнал Макарий, и шагнул на встречу к Смотрине Алексеевне.

– Давайте войдём в домик и там всё обсудим, кто мы и зачем здесь персонами своими.

– Условия ставить мне нет причин. Говорите, что вас сюда привело, в нашу закрытую обсерваторию. Что вам здесь нужно от нашего закрытого мирка? Здесь всегда полно забот и работ, так что у меня нет много времени вас долго слушать. Я, жду!

– Это, вот, вам! – подал конверт, узнанный Макарием, мужчина.

Конверт был такой же, как тот, что бросили «гости» ранее, из милицейского «уазика».

– В конверте лежит новый договор и приказ об использовании этой местности, и всех строений. Прочтите внимательно и вы с нами согласитесь, без уговоров и тревог! – и, взяв под руку Смотрину Алексеевну, увёл её в открытую дверь «ресторанчика». За ними вошёл, туда же, Мефодий и остальные, приехавшие, эти незваные люди.

Макарий решил подождать, что же произойдёт теперь дальше. В обиду он Смотрину Алексеевну не даст этим приехавшим, да и вовсе, никому! Но, спешить в такой ситуации, смысла нет. Надо повременить, и сосредоточится в самом себе!

Время шло, текли минуты за минутами, а из «ресторанчика» никто не выходил.

Солнце, сквозь облака, освещало тишину и своей переменчивостью обостряло тревогу Макария.

Внезапно, откуда-то, протарахтел мотоцикл и остановился возле «ресторанчика». Молоденькая девушка, одетая в спортивную одежду, прислонила свой «Минск» возле домика и неуверенно огляделась по сторонам.

– А где Смотрина Алексеевна? Вы что, здесь новые? – спросила она, вышедших на звук мотоцикла, одного из этих двух «неясных».

– А зачем Смотрина Алексеевна? Мы чем её хуже? Смотри не на Смотрину, а нас! Во, какие мы молодцы! Хоть под венец сейчас выводи! Выбирай любого, на свой вкус и привкус! Ты, ведь, не против этого? – и гадливо загоготал.

– Не хами! Я такого не терплю и не прощаю, так что забудь и выбрось себе в своё заблудшее воспитание, для твоей же пользы.

– Да я же шутя, не со зла, а о ком спрашиваешь, то она в домике! Заходи, увидишь сама!

И девчонка, не раздумывая, вошла в скрипучую дверь «ресторанчика».

«Кто же эта девушка? Да ещё и на мотоцикле? Крикнуть бы ей: – «Что же ты делаешь! Не ходи туда!», или промолчать и пока не высовываться?».

Макарий лихорадочно искал в себе ответ и не находил Руки, вновь задрожали, но карабин держали цепко и усиленно, как никогда раньше.

Через несколько минут из домика вышло четыре человека. Два из них, направились в левую сторону, а два, в правую. Куда же это они пошли? Что-то подозрительное их разделение на стороны.

«Может взять их штурмом, пока эти ушли, таким неожиданным наскоком? Но, какой из меня штурмовик?»

Он спрятал в кусты ружьё, и, закинув на плечо карабин, решил зайти в тыл ««ресторанчика».

Тихо, стараясь не тревожить хрустом зарослей травы, он стал приближаться к домику.

Но вдруг почувствовал, как что-то мощное обрушилось на его голову. Как потащили его по колючкам и опавшим сухим веткам, прошуршали по лесной приземлённости мхов.

И исчезло, куда-то небо, птичьи голоса, мотоцикл и девчонка в спортивном трико.

И мысли стали тухнуть непонятностью, вязли во время, останавливали часы-ходики, стучались в окна давно сгоревшего дома. Гудело крыльцо под тяжёлыми шагами, что по вискам слова: «Ты этого хотел», и уходящий в бездну басистый, неудержимый хохот.

– Да, что с ним возиться! Толку от таких, не бывает никогда! Уж я-то с ними навозился! О-го-го, сколько! Не сосчитать даже при желании! Плюнь ты на него и пусть уходит на все четыре стороны. Этот не сдастся, никогда, точно! Да и тех, что в сарае вместе с ним я бы отпустил! Так надёжнее в будущем: зачем рвать себя на потом? А?

– Помолчи, а лучше отволоки его к тем, остальным. Рано их отпускать, да и стоят ли они этого отпускания? Документов, то нет! Надо держать их на голой диете, до полного соглашения! Вот, так! И не вздумай с ними, «вась-вась»! Неясность будущего всегда тревожит и ведёт к пути на соглашение. Так я думаю, будет и с ними.

– Не уверен, что соглашение будет! Вот, какие они все цепкие отказом, но этого, то я отведу, куда ему от меня деться.

– Да, к этим, но прежде, «краскописцу» этому, необходимо преподать урок повиновения. Выдать ему то, что давно заслужил! Но беречь его от беспамятства! Мне он нужен работоспособным, и творческим. Так что, сильно не очень усердствуйте: без жёсткого помешательства и разных экзекуций. Мы дикарями быть не должны, но обязаны его перевоспитать, для нашей пользы!

Два, волосатых и серых человека из этой команды, грубо толкнув Макария в спину, оттащили к стене и начали «перевоспитательную работу».

Били усердно: ругаясь, плюясь и поочерёдно приговаривая:

– Это ещё цветочки. А плоды будут совсем иные и вкуснее, чем тыква в плаксивую осень.

– И будут над тобой ромашки-лепесточки: любишь-не-любишь! Ха, ха, ха!

– А может тебя в угол поставить? До самого нужного созревания, да так, чтобы не забывал о нашей любви человеческой, до самого лютейшего изнеможения? Так, сказать, для твоей же пользы, чтоб ситуацию принял. Точно, как огурец на закуску! – и загоготал, один, из этих, двоих.

– Да рядом с вами, запросто, но, отвратительно! – избитыми губами ответил Макарий и, с тяжёлым смехом, добавил:

– Так сказать, в испытательном казусе, – и Макарий, несмотря на боль, глухо захохотал.

– Вот, что! Воспитывайте столько, сколько он будет требовать! Вы, надеюсь, поняли? Но, руки его беречь! Да и голову эту дурную, поберегите ещё: без неё он нам не нужен, даже, как эта тыква.

– Ну, что, очнулся, наш Макарий? Вот, попался и ты к этим негодяям в их безжалостные руки. Как же так случилось, что мы все оказались вместе в этом дровянике? – тихо, но твёрдо, спросила всех Смотрина Алексеевна и продолжила:

– Но, сдаваться на милость этим негодяям нам нельзя! Негоже, это! Не по-человечески нам трусость и беспомощность! Мы, люди высокой мечты и силы! Так, ведь? Я думаю, что да! А тебя Макарий, приволокли, избитого до беспамятства, в изодранной одежде, сам посмотри. Помнишь, как в том лесу? Но там природа тебя испытывала на прочность, а здесь, человеческая мразь, которую и человеком назвать нельзя. Да улыбнись ты, выше облаков и в небо, силой мысли для достижения наших правд и их восприятий. Ты многое сможешь и сумеешь, точно: ведь Смотрина не ошибается! – и, улыбнувшись в сарайных потёмках, добавила:

– Этот, их главный, увидел твой рисунок на столе, и, пойди ж ты, сразу понял, что ты где-то рядом. И завёл свою песню о том, чтобы я изменила сама себе. Да и вам всем, тоже. И начал уговаривать и, даже, льстить, примерно вот так:

– Да, Смотрина! Рисунок исполнен отлично, и знаю кем! Вы на нём красивы и очень чисты, вот такой вам и надо оставаться для всех прекрасных дней. Уверен, что они у вас ещё впереди! Но, это если станете послушны и разумны. Ведь, как я понимаю, вы в разум верите, без ограничений, так, ведь? Мне этот парень, очень нужен и без всяких компромиссов от вас!

– В разум я, конечно, верю, но, не такой, как ваш. Ваш разум пошатнула алчность и сбросила вниз бывшего вашего человеческого «я!». Там осталось лишь мелкое ничтожество и жажда наживы, притом, любым гадливым способом! Вот так примерно я ему отвечала. В итоге, теперь вот и я с вами вместе, в сарае для нашего тепла, – и воодушевлённо окинув всех взглядом, продолжила:

– Ну, что, мои родные? Вот теперь мы все и в сборе. Даже не в сборе, а дровяном сарае, который обязан давать нам силу жизни. Но выхода-то нет: есть одна дверь, да и та запертая снаружи. Как нам выбираться отсюда? И зачем? Жду я от вас совета: от всех, без молчания и отчаяния. Ну, Макарий, начинай первым!

– Выбраться отсюда нам необходимо поскорее: это ясно и так. Можно криком вызвать, кого-нибудь, из этих и напасть здесь на него. Но, я думаю, необходимо обследовать сначала этот сарай. Может в нём, где-то есть слабое место, или дыра под брёвнами, или крышей. Если найдём, то вылезем наружу и займёмся теми, что в домике. Но, мне кажется, что слышаться песни и дикий хохот. Давайте прислушаемся: точно я слышу это, или, только, кажется?

– Да, есть такое дело! – молчавший до этого, сказал Мефодий.

– Как будто пьяные орут на весь лес. Будто так, вот, я слышу, – добавил он с хрипцой.

– Вот это уже и неплохо! Более-менее, точно! Они видимо нашли наш тайный склад, где и вино, и водка, и закуска в полном идеале. Вот, такой теперь расклад. Но тогда и вызвать никого не получится: возможности-то нет. Кто из них оставит своё пиршество? Думаю, что, никто! Давайте, сначала обследуем сарай и, как можно, внимательней. Но я знаю, что он построен надёжно и крепко, на века! Разве, что может крыша, нам поможет? Когда-то она имела протечку, но её закрыли. Вот, в том углу, как раз к лесу. Можно попробовать осмотреть её: поленница, возле неё, почти целая. Надо залезть на неё и осмотреть, нет ли где щели?

В углу сарая, на восход, послышалось шептанье Мефодия. Все поняли: он молится богу о скорейшем освобождении из этого сарая. Помолившись, он с грустью спросил: