– День-то начинается с вхождения не по моему сценарию, – вслух сказал Николай и решил идти на эту ненужную ему свадьбу.

Он зашёл в дом, окинув взглядом своё одинокое жильё и вскинув аккордеон на плечо, бросил Ухажору:

– Ты теперь здесь остаёшься главнейшим! И никуда отсюда, и на мгновение! Держать охрану от всяких ненужных нам субъектов! Пока, мой друг! Цени всё, что нам ценно, до самой бесценности! – и, улыбнувшись от каламбура, двинулся в путь.

Ко двору, где гудела свадьба, идти было не так далеко. Ноги шли, а душа идти не хотела, как будто шептала в разум: «не ходи туда, не ходи, где мы с тобою не вместе, а будто в отчужденье! Как будто бы в единстве, и будто бы, и нет!».

Возле распахнутых ворот, крепко стоял на ногах отец невесты, Степан.

– Молодец, что явился! Ха, ха, ха! С утра самого зажжённого ждём! Такие вещи просыпать нельзя! Горит ведь наша свадьба, без музыки, горит! Вот, даже яблони, мною прищеплённые, тебя заждались! – кивнув в сторону сада Степан, хозяин свадебного двора и заулыбался.

Николай, с трудом сдержав себя, твёрдо ответил:

– Это мне решать, сколько спать или бодрствовать в любое утро!

– Ты где это так трепетно научился играть? Откуда такое добро прихватил? – ухмыльнувшись, этот доморощённый «мичурин», указав на аккордеон.

– Так, пришлось, по случаю! – уклончиво ответил Николай и добавил:

– Если вам моя музыка не нужна, то звать было незачем.

– Почему же! Очень даже нужна, и не только мне. Вот, погляди-ка сам, сколько гостей в ожидании. А слова мои близко к сердцу не принимай: не хлюпик ведь, как некоторые женишки, а теперь мужьячки! – и, вновь, ухмыльнувшись, крикнул на весь двор:

– Всем встать из-за столов и приветствовать лучшего нашего человека с музыкой!

Николаю этот второй день свадьбы был совсем ни к чему. Но его привело, какое-то смутное чувство, что он здесь обязательно должен быть.

«Кто меня сюда позвал, кто? Эта синеокая, что с лунным именем? Да, за такой, хоть куда можно бежать, но только не мне. Тогда же, кто всё-таки позвал на этот свадебный пир, который мне, почему-то, ни к чему?» – зачастила мысль, пульсируя в такт сердечного стука.

Он прошёл к скамейке, на которой вчера так усердно выводил мелодии на этом аккордеоне, что сейчас легко висел у него на плече.

– Во! И музыка шикарная пришла, да ещё и не одна, а с тем парнем, что вчера! А давай-ка, да подвесели ты наш свадебный узор, да подними до высоты высот, что выше, чем за чаркой огня! Эх, да мудрено-то, так с утра, да сил набраться под музыку великих времён и будущих, тоже! – выкрикнул немолодой мужчина, с бубном в руке.

Гостей было, как вчера, полным-полно. Казалось, что они так и не уходили по своим домам, а так и пировали на этой свадьбе всю ночь, до самого утра.

Но, Николай, взглянув на всё это, решил сегодня не играть, да ещё и под бубен.

– Регистр запал и музыку сегодня ждать не придётся! – крикнул он этому разнообразному застолью и, повернувшись к воротам, пошёл со двора.

Следом он услышал тишину, и ни единого крика от притихших гостей в его сторону. Только, кто-то, вослед, не удержавшись, крикнул:

– Давай, поправляй свой регистр, а мы поправим – свои! – и загоготал, но не зло, а дружелюбно, по-свойски.

«Уходим, скорее, уходим от таких свадеб! Как надоело всё это терпеть! Уехать, что ли из этой Пристайки? А что, может, так и надо сотворить, что дело высшей категории? Время моё пришло, чтобы махнуть, куда жизнь зовёт, да не маркая, а настоящая, как мой аккордеон? Ведь был я совсем недавно в необычном военном отряде, может, опять туда? Чем больше проблем, тем больше в жизни позитива! А эта возня в доме, где я, да мой Ухажёр, то, что меня там ждёт? Этот, что утром явился во мне, как творитель какого-то спасения? Или же явиться ещё кто-нибудь с высоты моей тишины? Да, и о чём это я? Но, если я и махну за края разумности, то, куда же денется мой друг собачий? С кем его оставить? С тётей Евдокией, или забрать его с собой? Но куда и в какие края занесёт обдуманность моя необдуманная? Тишина ночная и та ярче мыслей моих, чем сейчас!».

От свадьбы донеслись громкие удары бубна и растяжные звуки гармони.

– А я то, ждала ажурную вязь мелодий, да мягких переливов. Не уходи, Николай, не уходи. Гармонь эта, всего лишь запись в магнитофоне. Ты нужен здесь, не уходи. Тебя здесь очень ждут! И не только эти праздничные гости: потом поймёшь, если, конечно, останешься! Я буду очень рада живой музыке, которую люблю с детства.

Откуда она появилась, Николай не успел заметить и, напрягшись, ответил:

– Вот, что лунная жизнь! Я сюда шёл не затем, чтобы смотреть на хмельные лица гостей, да и всех прочих. Не за этим я сюда пришёл, а по твёрдому убеждению быть полезным людям, своей сутью и личностью! – ответил ей Николай и почувствовал в своих словах высокопарность, он жёстко замолчал.

– Вернись, Николай, вернись! Развесели своим аккордеоном эту свадьбу, что бывает в жизни только один раз! Остальные, если и будут, то это уже вторичность, Колечка ты наш единственный! – растянув улыбку на всё приятное лицо, воскликнула эта синеокая лунность.

Николай повернувшись, взглянув на застолья во дворе и, лихо, взмахнув головой, ответил:

– Да регистр то я уже поправил и теперь могу пройтись по клавишам легко, без учёта желаний присутствующих гостей, званных или не званных! Но обязательно без этого бубна!

– Вот и хорошо, Николай! Я знала, что ты поймёшь! А бубен этот, на чердаке валялся, да с каких времён, то знать никто не знает! – и, вдруг став серьёзной, Селена, взглянув ему в глаза, тихо сказала:

– Ты, только, сегодня не пробуй зелья свадебного! Да, никакого! Хорошо?

Ответить ей Николай не успел. От дальнего, стоявшего возле вишни стола, раздалась разливная песня. Задорная, и внезапная, да такая, что Николаю не захотелось даже играть на аккордеоне. Так чисто и ярко запел её мужчина, тот, что вчера был одет, как-то, совсем не так, как другие.

Когда на свадьбе был впервые,

Не на своей, а на чужой!

Слова взлетали расписные,

За высоту, за летний зной!

И небо верностью взлетало,

И солнце грело свысока!

Ведь свадьба горькостью сияла,

И поцелуи – на века!

И чарок звон хрустальной силой,

Всю наполнял любовь до дна!

Чтоб жизнь была любовью дивной,

И веселилась без вина!

Мужчина, встав за столом и подняв стакан вверх, сильным голосом провозгласил:

– За молодых поднимем чарки да стаканы, чтоб не старели от любви! И помнили о том, какие-то бывали, на свадьбе знатной времена!

Гости, от такого горячего тоста, с восторгом подняли свои стаканы и потребовали немедленной музыки, для полноты особых великих чувств.

От гостей, отделившись, тяжело подошёл Степан.

– Ты, что же, Николай, уходишь, так и не подвеселив моих гостей? Ну, так уж, нельзя! Не по добру это, и не по-людски! Парень ты отличный, но не подводи! Ты меня знаешь: я добро помню всегда! Вот, племянницу мою спроси: она-то знает, что я ещё в силе по жизни человеческой! А жизнь, ведь, не всегда и сахар, и тоже может растаять, да поплыть неизвестно куда!

– Я и не ухожу, пока! Вот, регистр поправил, и теперь я готов на все сто тысяч лет наперёд, как перед миром, чистым и ясным, как свадьба ваша!

– Ну, ты, Николай и парень! – захохотав от восторга и вытерев глаза, Степан выдохнул:

– Такой вот зять, как ты мне и нужен! Разведу их к чёртовой матери, разведу! Так, что не опоздай, гармонист ты наш родимый! – и опять громко захохотав на весь гуляющий двор, пошёл к столам, потом, обвернувшись, крикнул издалека:

– А может, вот, нашу ясновельможную синеоченьку, да пригорнуть к твоему аккордеону? И ты, тоже, уже мне зятёк, да такой, что надо? А?

Свадьба была, как свадьба, такая, как и вчера. Но Николаю, показалось, что здесь всё не так, как в прошлый день. А что не так? Что? Слова этого Степана, городского жителя, непонятного покроя? Нет, что-то другое, зовущее притягательною силой, да такой, что и уйти от неё нельзя, как и от этой, ненужной Николаю свадьбы.

Он вскочил ногами на скамейку и, растянув меха аккордеона, заиграл нахлынувшую мелодию, которую и сам ещё не знал. Она понеслась по всему праздничному двору, пронзая хмельные души гостей, без тяжести и вязкости, взлетала в удивлённые небеса. Слова неизвестной песни, неожиданно для самого Николая, откуда-то, из неясного себя, вдруг, разлились по двору, как высшее предназначение миру и всему чистейшему, что есть везде и всюду!

Николай, был словно в каком-то созидательном полёте, который выплескивал эту песню, тревожа всех гостей за столами своей необычностью и трогательностью.

Слёзы лились дождём из глаз Николая от неясных чувствительных слов, этой ворвавшейся в него песни. Сквозь эту слезливую пелену на него глядели широко раскрытые синие глаза. Из них, тоже, с огромным восхищеньем, сверкала влажная синева. Руки, этой девчонки под лунным именем, казалось, танцевали над её головой в такт аккордеонной музыки.

«Неужели это и есть то, что небыло вчера? Может это и звало меня на эту свадьбу, или, что-то иное, более зовущее в беспроглядность моей души?», – сквозь песенный порыв, сверкнула жаркостью мысль.

Сомкнул аккордеон свои меха и смолкла музыка, и улетела в бесконечную даль трогательная песня, и от неё вошло в застолья, что-то, тихое и мягкое, как самая чистейшая новизна миров.

Замолчавший, от этой удивительной песенной необычности гуляющий народ, вдруг, загудел, заговорил, да так сумбурно, будто с неба упал метеорит, или даже целый болид неведомого им вещества.

– Вот это дал нам концерт, так дал! Парню призовую налейте, да побольше! Но чтобы клавиши свои умел находить! Небо вот разбудил-то как! Засияло всеми ясностями, да прямо в свадьбу нашу, что и спора нет! Загляденье-то, целое! Акварель, не иначе!

Утро давно уже покинуло своё предназначение и уступило середине дня. Всё непонятное и разнообразное в этом дворе, вдруг стало общим, ясным и приятным. Летал между столами тихий говор людей, и шелестела листва единственного тополя возле скамейки Николая.

«Как всё изменилось вдруг, как будто по волшебству! И от чего это так? От моего аккордеонного всплеска, да под песню неизвестно кем вкинутую в меня? Ух! Я так здесь и с ума могу сойти! Неужели я таким оказался, что и слёзы хлынули из глаз? Я, такой беззаботный, да бесшабашный, всеми на виду, что и прозвище заслужил, как Куролес?».

– Я в хорошем смысле говорю об этом! – где-то громко заговорил Степан и под густоту разговоров, прибавил:

– Таким парням, как Николай, цены нет! Ни здесь, в нашей Пристайки, да и нигде таких, если поискать, то и найти невозможно! Все согласны со мной, уважаемые гости дорогие?

– Да, Степан Васильевич, да! Да ещё и как, да! Такого музыканта, как он, если поискать в любых краях – не найти! Вы сказали это точно в цвет! – донеслась от далёкого стола.

Все остальные, похвалив Николая, пожелали ему благих музыкальных дел, и прочих увеселительных творчеств.

Но Степан, вдохнув на полную грудь и громко, на весь двор, выкрикнул:

– Всем, да беспрекословно всем, выразить нашему аккордеонисту почёт наивысший и глубочайшее уважение за такое представление! – воскликнул Степан, и взволновано вытер лицо ладонью. Потом, подошёл к Николаю и, подняв руки вверх, продолжил:

– Куролес ты Коля, да ещё какой! Уж, чего-то я не ожидал, так это слёз от мужиков, да и от тебя тоже. Ты парень крепкий нервами, но здесь рванулся в слезу! Что, так достало одиночество в доме огромном? Да и племянница моя не сдержалась! Вот её и засели в свою обитель, до самой радости, что сейчас редкость. Вот, девчонка с тебя глаз то и не сводит! Точно! Не смогла! А крепкая она у нас, да ещё как! Ты, Николай, к ней присмотрись, не пожалеешь! Она у нас недавно, но силу свою уже успела показать! – и, опять захохотав, пошёл к гостям, которые всё ещё обсуждали песенный порыв Николая.

«К чёрту всё это, к чёрту! Бежать отсюда, пока меня не измучили до дна! Уйти, или остаться, и махнув на всё рукой, блистать своим временным успехом, что не снился даже во сне? Смех и горе от таких взлётов перед самим собой! Ужас! Ты кем становишься, Николай? Кем? Самовлюблённым идиотом, что пройтись по клавишам, и всё? Праздник для погашения души? А о чём мне говорила тишина, да не этим Глафиурием, а настоящая, живущая в доме моём? Только, не об этом праздничном удальстве, где я, как последний даритель самому себе уверенность, что я и есть самовеличие творчества миров?».

Словно в тумане подошла Селена и, притронувшись ладонью к плечу Николая, тихо и нежно прошептала:

– С тобой хочет поговорить мужчина, тот, что песню исполнил, так неожиданно и сильно. Он просил, чтобы я об этом тебе сказала незаметно, тихо и только одному. Он будет тебя ожидать за следующим домом, как ты пойдёшь домой. О чём к тебе разговор я не знаю, но человек он серьёзный и вижу честный. А сыграл ты Колечка, на высший сорт! А песня, то и слов нет! Откуда такая лёгкая и в тоже время жаркая, ну, точно, как я! И спать-то, теперь, мне как: с песней этой? – и рассмеялась, так трогательно и легко, как тот ветерок, что гулял по её лицу во дворе Николая.

Подошёл Степан с озабоченным и в тоже время растерянным лицом.

– Вот что, Николай, такое, вот, дело ещё есть. Ты парень сильный и к тому же не глупый, а жить-то надо, да с размахом! Правильно я говорю? Так вот, слушай! Здесь, недалеко есть забегаловка, ну, такое кафе. Вот один и был у меня на свадьбе, только что ушёл. Гулял, пил, да так, что будто в своей забегаловке был на диете, а здесь дорвался до свободы пития. Очень ты его поразил своим выступлением. Так он пристал ко мне, как банный лист, сам знаешь до чего. Уговори этого аккордеониста, чтобы он в его кафе такие концерты выдавал. Говорил, что не обидит. Вот, такие-то дела, Николай. Как ты на это смотришь? Деньги-то нужны всегда: как без них в наше время? Нельзя! Думай, Коля, думай! Совет давать я тебе не стану, не маленький! Вот это я тебе и хотел сказать напоследок. А теперь, вот от наших молодых, тебе презент! Так сказать, за труды доблестные, от блага будущей семьи, растуды её совсем! И возьми, не огорчай меня и так огорчённого от этой бесконечной свадьбы.

Степан кинул на аккордеон несколько крупных денежных знаков и грустно вздохнув, зашагал к оставшимся догуливать гостям.

«Вот аккордеон и принёс мне доход. Как сказал только что Степан: растуды его совсем. Осталось, только присесть, где-нибудь, на перекрёстке путей непутёвых, с истрёпанной фуражкой на тропинке, и растягивать меха за эту деньгу! Ну, нет, Николай! Я создан материей мира всевышнего не для таких легковесных дел! Решено, и бесповоротно! Уходим, уходим с этих пристайных мест, в жизнь свободы и бесконечности, величайших дорог!».

– Николай! Ты чего это замолчал и не ответил моему дяде о кафе? Что, решил стать в забегаловке аккордеонистом? Не поверю, Коля, даже и на одну единственную ноту, что ты сыграть там захочешь.

– Ты права, Селена! Такие кафе, да и все, не по мне, и ни к чему! Есть у меня важнейшие дела, чем развлечение подвыпивших людей.

– Но, ты же, сейчас развлекал, Коля, да целую свадьбу? И что, теперь решил уйти? А почему так рано?

– Зачем мне здесь больше быть? Деньга, вот, в руке, и я теперь богач, больше, чем можно вообразить! Но прислушайся лунная жизнь, и ты здесь услышишь иную музыку: звон стаканов, да шарканье бессмысленных слов, и это, тоже, не во мне!

– Да я их здесь слышу постоянно, как только ступила впервые в эти владенья. Мамы моей родина здесь. Мамы уже нет, а вот родина ещё осталась, такая, как есть, – тихо ответила Селена и закрыла лицо рукой, как от чего, страшного и невозвратного.

– Слёзы, да на свадьбе? Отчего-то так, неудержимо?

– А кто же только, вот, да на скамеечке умывался, что дождём? – и рассмеялась, эта девчонка, разливом по двору. Потом, хлопнув в ладошки, прибавила:

– Я к тебе, Колечка, утром загляну, насколько ты разрешишь! Хорошо? Так, что, не проспи, аккордеонист наш величайший! – и лукаво сверкнув глазами, растаяла в густоте гостей.

От застолья, махнув рукой, подошёл озабоченный мужчина и, горько вздохнув, твёрдо произнёс: