ТАБУЛА РАСА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Ранним утром, немолодая женщина по имени Евдокия, вошла в дом соседа Николая и увидела его лежащим на полу, рядом с кроватью. Улыбка и восхищение выражались на его лице, как величайшее достижение всех совершённых и не совершённых доселе дел.

– Нагулялся парень, что и до кровати не смог добрести? Вставай, молоко вот к тебе пришло! – и, обойдя лежащего на полу Николая, Евдокия поставила на стол литровую банку молока.

– Поможет тебе восстановиться в силах! Вставай, а то и пол не в дураках, согреть тебя не захочет и простуда тогда станет роднёй, без отрицаний и наставлений!

Но Николай, лишь лениво приоткрыл глаза и, буркнув, что-то непонятное, повернулся набок и опять уснул.

Всё это было, где-то там, за кулисами жизни, да за тенью, какого-то небытия. Он словно висел в невесомости и слова соседки прогудели, как в пустом ведре старого колодца во дворе.

Он был сейчас в неосязаемости себя, и тем более соседки Евдокии, которая верно беспокоится за ним, уж, не один истомленный год.

– Вставай, вставай, а то проспишь и всю просыпь, и как тогда быть нашему целомудренному дню, да без такого любимого тебя, что и по ночам найти невозможно?

Николай и на это замечания не вскинулся, даже вздохом: он находился в ином состоянии души и на такие мелкие вопросы отвечать небыло желания и сил.

Мимо прошагали шаги соседки и стихли за дверью веранды в направлении соседского двора.

Вновь тихо заскрипели половицы и кто-то ровно, веско заговорил, но, почему-то, слова отражались только в мыслях Николая.

– «Ты прислушайся внимательно, и по-своему: это же не капля в дожде, а дождь в капле! Так и в жизни твоей всё не в очередь каплет, а пьют лишь лужи твои рваные шаги! А я помогу тебе разобраться во всём, и только так, и иначе быть не может! Я, есть Глафиурий, из безначальных времён! Из внеобъёма жизни и вневаакумных сотворений, которые не ведают начал и окончаний! Но ты, сам того не зная, вызвал меня в себя, ночью этой широкой в твоём понимании! Ты кричал во всю свою мощь, бродя по улице ночной, что мир – это есть только ты! Теперь, этот «ты» лежит на полу, и встать во всю величину ему не под силу! А хочешь, то я тебя вразумлю мгновенно, без воспитания ремнём и познания угла, как в детстве твоём? Отца позабыл, мать вычеркнул из памяти, а я, Глафиурий, то и есть твой настоящий возвратитель всего, что ты сумел позабыть! Я тебе наверстаю упущенный мир, который ты оставил за порогом своего настоящего созидания и бросился в ночную тьму! Там, в этой тьме, где Я есть, и ты будешь, как верный бродитель ночи! И ты станешь сначала Tabula rasa, а потом начнёшь познавать непознанное в мире скудном, что пылинка, сокрытая от ветра! И всё начнётся с возрождения твоего, а потом горизонта не станет совсем! Ты согласен, со мною, Глафиурием?».

Кто-то легко толкнул Николая в бок и уселся рядом на пол, дыша прерывисто и часто. Николай, и на этот раз не проявил, как говорила тётя Евдокия, просыпа.

Но, этот, кто-то, опять толкнул Николая в бок и прерывисто задышал.

«Всё-таки, я кому-то нужен, или же этот Глафиурий опять решил со мною поиграть? Ну, я ему сейчас заглафиурю, что он и сам заблудит в своей ночи!».

Николай, напрягся, и с трудом поднявшись, открыл глаза и удивлённо огляделся вокруг.

Рядом, с преданным взглядом, сидел его верный пёс, Ухажор.

– А, Жорик-Ухажорик! Нашёл родного друга своего! Нашёл – и молодец!

«Ну и присниться же, какой-то Глафиурий, что и не знаешь, плакать или хохотать от такого видения! Но голова гудит, как ветер, заблудивший в тишине, и что-то просит эта умнейшая вершительность моего тела. Правильно: просит то, что стоит на столе: молока!».

Вчера он был на свадьбе, чужой и не нужной ему совсем. Но он, Николай, имел аккордеон! Музыку просила эта свадьба! Музыку, и только аккордеонную! И никаких иных музыкальных творений, только аккордеон! Так заказал отец невесты!

– Музыка должна быть живая, а не муть магнитофонная! Иначе свадьбе не бывать, никогда! Только так, и никаких гвоздей!

Сказал жёстко и сильно, как будто он действительно забил гвоздь в души молодых, ожидающих праздника на всю жизнь.

– Вот, Николая Куролеса и позовём! Аккордеон у него есть, да и парень он хоть куда, не то, что некоторые! – и, кинув острый взгляд на жениха, он жёстко добавил:

– Возражений нет? И быть их не должно, ни у кого, что жесть!

Об этом Николаю рассказали подвыпившие гости, с явным желанием понравится аккордеонисту.

Свадьба гуляла и плясала до самой высоты темнеющего неба! Кружились, топтались, самые непокорные крепкой самогонке, да настоянным домашним винам из ягод смородин. Прыгали, падали и вновь поднимались не желающие где-то уснуть под кустом, чтоб не пропустить возможность хлебнуть «горячительного» на дармовщину.

До самых безразличных мерцаний звёзд тряслась в пляске эта свадьба. Под дикое горланье хрипловатых гостей, да и тех, что заглянули, будто бы по знакомству, визжала эта разнообразность, и всё под музыку аккордеона.

Гудели руки и пальцы Николая от виртуозных клавишных творений. Нот он не знал, а помнил лишь школьные полузабытые «ля», да всякие «до». Но руки сами находили нужные клавиши, и свадьба была от этого в дичайшем восторге!

Месились топающие ноги гостей по облысевшему спорышу, да по еле заметных манжетках, которые в народе назывались «божьей слезой».

– Поддай жару, Колечка-Николечка! Поддай, чтобы и молодые не только рюмки поднимали, а и жизни мир, огромный, как эта свадьба, на всю высоту, и не в дымину! Эх, да где я только не бывал, а здесь, то лучше всех далей невидалых! – вскричал, какой-то человек в странной одежде и сам кинулся в пляс. Рядом с ним топтались молодые и разновозрастные гости, крича и ревя от восторга!

Николай, так и не смог понять, что за восторг исходил от этих гостей. То ли от его музыкальных экспромтов, то ли от выпитого свадебного зелья, которое ещё густо тол -пилось на столах самогонным обилием, среди разнообразных закусок да киселей.

Николай, прижал к себе Ухажорчика и мысленно себя спросил:

«Зачем мне эта свадьба была нужна? Какого счастья я там искал? Вот я, так совсем я! Аккордеонист величайший, который раньше видел аккордеон лишь издалека и в мыслях не мыслил о таком подарке. Но, что же, тогда это было, что? Аккордеон этот мне предложил на «барахолке» неизвестный человек, только за одно слово, «спасибо». Зачем я согласился его взять? Совсем не понимаю, как это могло произойти: был, словно, чем-то околдован, как в туманном затмении всё это и случилось».

Старый, седовласый мужчина, посмотрел на Николая, разглядывавшего всякие безделушки, грустно вздохнул и хрипло сказал:

– Молодой человек, возьмите это созидание мира, отдаю, что даром! Плата одна: спасибо и обещание беречь это творение силы музыкальной. Я чувствую и вижу, что вы этой силе настоящий верный товарищ и друг. Забирайте, забирайте и по жизни с ним идите, верно, и чётко, что по нотам! – и резко повернувшись спиной к Николаю, исчез в стоящей рядом толпе.

– Да зачем он мне? Я и играть на нём не умею, а ноты, то это тёмный лес!

Этот даритель музыкального инструмента, вынырнул из толпы и, повернувшись к Николаю, крикнул издалека:

– Бери сынок, пока дают! И в лесу есть светлые места! Найдёшь и будешь благодарен тому, что вот перед тобой! И цени это чудо жизни, как свою любовь, которая скоро к тебе придёт! Но, берегись! Не взлетай над ним горделивостью своей, если она, вдруг, да вспыхнет в чувствах твоих! – и растаял в этой человеческой публике, что собралась на этом мелком базарчике, что по-народному звался «блошиный рынок».

Николай успел ему крикнуть вдогонку, не зная, зачем и почему:

– А звать то вас как, скажите?

Из глубины густой толпы, глухо донеслось:

– Так же, как и звали! – и затерялось, среди шумящих людей.

Аккордеон действительно был хорош, и даже не хорош, а изумительно хорош! Он сиял перламутром и вкраплением оранжевых звёздочек, что горели, как звёзды на небесах, успевших оценить тайность сотворения. Белые клавиши, сочетаясь с чёрными, казалось, что просили: прикоснись, да скорее к нам – ты же теперь наш, и навсегда!

– Давай парень, давай концерт! Да на всю катушку растяни меха! А? И песню о Бахусе подними до высот стаканных краёв, чтобы плескалось из них то, что надо, да в место верное своё! – выкрикнул, кто-то из толпы и дико захохотал!

Но его громко осадили окриком и наперебой друг другу с восхищеньем обратились к Николаю.

– Давай, парень, давай! Растяни душу на всю мощь этого красавца! Не зря же мы здесь собрались, что на праздник этого знатного дня!

И Николай, в каком-то вскинутом экстазе, заиграл на этом музыкальном чуде, которого раньше не держал даже в руках! Он не понимал, зачем и почему собралась вокруг большая толпа людей, и всё играл, и играл, как будто он был действительно созидатель всех нот, да целой вечностью наперёд!

Всё это Николай вспомнил ярко и чисто, как будто он вновь очутился на этом странном рынке. Но молоко выпил с благодарностью соседке и, не забыв сказать спасибо корове Маньке, обратился к Ухажору:

– Ну, что парень мой, кто это здесь меня тревожил? Почему ты это смог допустить?

Пёс, от радости общения, завертел хвостом и гавкнул на весь дом.

– Так-то, парень собачий, так и держать! Никому не разрешать тревожить друга твоего, да лучшего, что значит, меня! Это всё мы разберём до самой неразберихи! – вдруг, почувствовав прилив сил, воскликнул на весь дом Николай.

Он вышел на веранду, взял гантели, что тосковали в углу и направился во двор. За ним радостно побежал и верный друг Ухажёр, прыгая в сотворение раннего дня.

Двор, да кирпичный, мощный дом, красовались на самом краю небольшого городка, под непонятным названием Пристайка. Кто и до кого в нём приставал, то было неведомо никому, даже всем испокон живущим людям этого странного края. Говорили разное, но Николай этому значения не предавал. Он знал: город жив, он родной и любим!

Гантели, оказались, сегодня тяжелей, чем вчера и Николай посмотрел на утреннее небо, воскликнул:

– Ты небо, тучами по мне не суети, а озари целым снопом лучей от солнца, из-под взгляда своего! Что – не можешь? А я – могу, и точно! Но, как только возьму в руки величайший инструмент, так и смогу, правда, не сейчас! – и радостно засмеялся.

Он знал, чётко и весомо, что взяв в руки этот чудо аккордеон, он озарит всю поднебесную повыше облаков, и даже дальше, где звук мечтает о таком музыканте, как он, Николай!

«Постой, постой, Николай ты мой! Этот даритель, то, что мне крикнул, отделившись от толпы? Не возлетай над ним горделивостью! А я, то, кто теперь после таких слов? Правильно и точно: не возносись, а думай, как будешь жить теперь с этим роскошным инструментом! Может, всё-таки отыскать этого дарителя и вернуть такую драгоценную штуку, как аккордеон? Нет, назад он его не возьмёт, если отдал за «спасибо», то видимо была на это сильная причина. Но, что-то я всё-таки упустил от этого вчера! А что? Может, этого мужчину, что был как-то странно одет, который так резво кинулся в пляс? Кто он? Точно, что чужак! По имени его так никто и не назвал. Да и кому он был интересен в этом гвалте, если все тянулись к столам, а потом, причастившись, бросались в дикий пляс. А может, кто-то его и называл по имени, или даже по отчеству, но как я мог это услышать сквозь музыкальные силы аккордеона?».

Калитка во двор легонько хлопнула, и кто-то, протопав по кирпичной тропинке, подошёл к веранде и постучал в дверь.

– Кто это так радостно расстучался? Меня там нет! Я здесь, в своём личном и безукоризненном составе, да ещё и совсем не один! – бросив на траву гантели, громко спросил Николай.

От веранды, осторожно ступая по тропинке, подошла юная девушка, с приятным и очень притягательным лицом. Легонький ветерок, листая её русые волосы, игриво гулял ими по лицу, словно так и было необходимо всегда.

Николай, удивлённо взглянув на это юное создание, громко воскликнул:

– И это, да в мой двор, кто-то так легко и вошёл? И на каком основании, да ещё и ко мне так вольно заходят? – и, почувствовав огромную неуверенность, он ещё сильней воскликнул:

– Я сегодня сам не свой, но в себе один, да с другом, вот рядом! И видеть, кого-то, желаний нет, даже с утра! Ясно я выразился, или нет?

Девушка, сдержав улыбку, приветливо взмахнула рукой и весело ответила.

– Ясней некуда, разве что на солнышке! Но звать меня по лунному: Селена! А тебя-то, Николаем, мучитель аккордеонных клавиш? – и засмеялась, да так тепло и чисто, что будто ветерок этот лаской дохнул в лицо Николая.

– Селена! Ну, что ж, лунное имя, так лунное. Но это ближе к ночи, а не в мой ясный утренний мир! А что Николай, то, да, так и есть! – и, подступив к ней ближе, твёрдо спросил.

– И что же лунная жизнь от меня такого земного хочет?

Девушка, взглянув на Ухажора, вдруг тихо, но уверенно сказала.

– Я была вчера на свадьбе, но только под самое её завершение. Так сказать, под самый уход гостей. Лишь немного мне пришлось услышать твои витиеватые мелодии и необычные этюдные виртуозности. Ты меня, уж, извини, пожалуйста, что я к тебе на «ты», но мы ведь, почти что ровесники.

– Вот, что, давай ясней, как на твоём солнце, лунная гостья. Что, да как, мы разберём потом! – и, вспомнив, что совсем недавно сказал Ухажору, «до самой неразберихи», расковано засмеялся.

– Вот и вижу я такого, как вчера Николая, что меня так и не заметил, сквозь свадебное изобилие неуходимых гостей.

Во дворе, на старой груше, застрекотали две сороки, словно, не поделив что-то между собой в густоте широких ветвей.

Ухажор, сердито зарычав, оборвал эту сорочью ругань, и, согнав их с веток, убежал следом за ними вглубь сада.

– Ну, вот, мы и вдвоём, нежданная лунная светлость! – взглянув с интересом, обратился Николай к девушке.

– Твой дядя, вчера, вот что забыл! Держи! – и Селена подала Николаю небольшой пакет.

– Передаю тебе, так как чужого мы не берём! Или это, может, не ваше? Там всё о музыке, да о нотной грамоте, что только и музыканту! – и девушка, улыбнувшись, повернулась и пошла по кирпичной, красной тропинке, унося свою лунную красоту за хлопанье калитки.

За калиткой остановилась, и, помахав рукою, крикнула:

– Мы тебя ждём и сегодня! Непременно – приходи! Это мой личный приказ! – и лукаво улыбнувшись, скрылась за липой, росшей у ворот.

«Какой это дядя? У меня родственник, только пёс Ухажор, да вот, какой-то, сегодня вошедший Глафиурий!», – засмеялся про себя Николай и развернул пакет, сложенный из газеты.

В нём лежали две небольшие брошюрки с нотами и музыкальными ключами на обложках, и три потёртых фотографий, не говорящих ни о чём. На них смотрелся старый дом с камышовой крышей и рядом с ним несколько стоящих людей. Также, позади их, стоял накрытый праздничный стол, на котором возвышался открытый патефон, видимо, играющий мелодию тех лет.

Что за дом, и кто эти люди, имеющие такое старинное чудо музыки, никаких указаний небыло.

Николай удивлённо открыл брошюрки и пролистал одну из них. Посреди брошюрки, лежала небольшая записка, с не очень понятным текстом.

«Ты прочти здесь всё, что создано великими творцами, и своими чувствами сохрани для мира творчества! Так есть, и так будет, как и есть, и выше! Да сказал так мир! А фотографии, то о них в иной раз, если будешь понимающий, да вспоминающий!».

«Что за шутку принесла эта девчонка? С какого такого виртуоза я должен это читать? Зачем мне эти ноты, да скрипичные ключи от которых меня воротило ещё в школе? Эх, Николай, так Николай! Взял аккордеон, что в тумане, а теперь хлебать всё это надо при ясном свете! Придётся, всё-таки, идти на эту бесноватую свадьбу, и никаких гвоздей, как сказал отец невесты», – с весёлостью, мысленно сказал себе Николай.

Сороки, опять застрекотали среди веток груши и, не обратив внимания на Ухажора, сердито разлетелись в разные стороны.