Цитаты из книг автора «Иван Бунин»

Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный памятник, потом пожала плечом: – Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра!

– Да, все-таки это не любовь, не любовь… Она ровно отозвалась из темноты: – Может быть. Кто же знает, что такое любовь? – Я, я знаю! – воскликнул я. – И буду ждать, когда и вы узнаете, что такое любовь, счастье! – Счастье, счастье… «Счастье наше, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету».

А у нее красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был темным пушком; выезжая, она чаще всего надевала гранатовое бархатное платье и такие же туфли с золотыми застежками (а на курсы ходила скромной курсисткой, завтракала за тридцать копеек в вегетарианской столовой на Арбате); и насколько я был склонен к болтливости, к простосердечной веселости, настолько она была чаще всего молчалива: все что-то думала, все как будто во что-то мысленно вникала; лежа на диване с книгой в руках, часто опускала ее и вопросительно глядела перед собой: я это видел, заезжая иногда к ней и днем, потому что каждый месяц она дня три-четыре совсем не выходила и не выезжала из дому, лежала и читала, заставляя и меня сесть в кресло возле дивана и молча читать.

Она зачем-то училась на курсах, довольно редко посещала их, но посещала. Я как-то спросил: «Зачем?» Она пожала плечом: «А зачем все делается на свете? Разве мы понимаем что-нибудь в наших поступках? Кроме того, меня интересует история

больше превращаться в эту новую борьбу с «неосуществимостью», в поиске и уловление этого другого, тоже неуловимого

совсем не то, что я мог писать и писал: что-то то, чего не мог. Образовать в себе из даваемого жизнью нечто истинно достойное писания – какое это редкое счастье! – и какой душевный труд! И вот моя жизнь стала все больше

будто еще больше похудевший, ставший легким, всем чужой, одинокий – какой-то странно-гордый молодой человек, состоящий в какой-то странной роли при редакции, – чувствовал себя так трезво, ясно и так отдаленно от всех, точно был чем-то вроде ледяного зеркала. Потом делалось все людней

актрис есть только их наилучшее по сравнению с другими умение быть пошлыми, наилучше притворяться по самым пошлым образцам творцами, художниками

Она уверяла себя в своей страстной любви к театру, а я ненавидел его, все больше убеждался

щегольские сапоги, тонкая черная поддевка, шелковая красная косоворотка, черный с красным околышем дворянский картуз