Отзывы на книги автора «Исаак Бабель»

— В закрывшиеся глаза не входит солнце... но мы распорем закрывшиеся глаза…

Распороть закрывшиеся глаза и влить туда расплавленное безумие революции...

Этот мир - лишь лабиринт из глобусов, черепов и мертвых цветов, с которых, помахивая пестрой метелкой из петушиных перьев, смерть сдувает пыль. Кошмары прыгают вокруг, как котята. Оранжевое солнце катится по небу, как отрубленная голова. Лунный блеск струится по мертвым ногам, торчащим врозь. Обведенный кровавым нимбом заката скачет всадник Апокалипсиса... а, нет, просто опальный начдив конармии.

У очкарика с плохим вкусом, писаришки с неодолимой мечтой писательства скрипит и течет сердце, обагренное убийством гуся. Отстраненный безоценочный наблюдатель? "Или", как говорят в Одессе. Писарь ада по найму. Внутри кого кто-то безостановочно кричит, вынуждая снова и снова заглядывать в чужие письма, в мертвые (уже или вскоре) глаза, набрасывать влюбленным карандашом портреты из нескольких определяющих черт, вести репортаж прямо из шестого круга, с огненной могилы лжеучителей. Революционер-еврейчик, которому хватает сердца в кровавом месиве жалеть и своих, и гоев, и жертв, и палачей. Что ему до "благовонной ярости Ватикана"? Его - "Ассирия и таинственное тление Востока на поросших бурьяном волынских полях". Его - "суббота, юная суббота [что] кралась вдоль заката, придавливая звезды красным каблучком". Вместо того, чтобы "смотреть на мир, как на луг в мае, по которому ходят женщины и кони" - "израненный истиной и веденный местью", он овладевает "простейшим из умений - умением убивать человека".

Почему это так важно - запомнить и рассказать? Почему не спасает хмельное забывание? Кто возложил на него эту обязанность - выхватывать из пожара гражданской войны обличья, картины, чужие неотправленное письма: "на органе рядышком уселись музы в пестрых ватных шарфах и подкованных немецких башмаках"; и "блудница из Магдалы, хилая и безумная, с танцующим телом и впалыми щекам"; и "опальный начдив четыре, сражающийся в одиночку и ищущий смерти"; и отец, который пытает сына, и сын, который пытает отца, и третий, младший сын, который пишет обо всем этом до матки; и нетронутая насилием баба с солью; и художник, пишущий всех деревенских в образе святых (а "враг заказчика может быть изображен в образе Иуды Искариота, и за это добавляется лишних десять злотых")... и взгляд собачьих, трусливых, влюбляющихся глаз клячи...

Любые болевые пороги пройдены, сметены цунами конной дивизии, не осталось никаких перегородок между добром и злом - не первозданный хаос возможностей, а апокалиптическое месиво всего, не подлежащего ремонту. Какими словами описать безумие? Язык - это ведь упорядоченная структура (не верите - полистайте словарь Зализняка). Боль, и красота, и уродство, вычурные, броские безвкусные метафоры, нагромождение высокого и низкого, провинциальное просторечье, вывернутые наизнанку идеологемы - все сразу, фаршем, и в этом фарше перекручено и твое сердце, автор, и твое, читатель. Плохой вкус ярких спецэффектов - да, это жизнь перед лицом смерти, она любит дешевые спецэффекты.

Розовые жилы тлеют в белом камне фронтона, а на вершине - колонны, тонкие, как свечи. "Он был полон света, этот костел, полон танцующих лучей, воздушных столбов, какого-то прохладного веселья"... Столбы солнца в барочном храме, кучи парчи и шелка, звуки органа под пьяными пальцем... и "тело Сашки, цветущее и вонючее, как мясо только что зарезанной коровы, заголилось, поднявшиеся юбки открыли ее ноги эскадронной дамы, чугунные стройные ноги"... и фигура Христа, от которого невольно отшатнулся казачок... Невыносимый контраст красоты и мерзости в жути гражданской войны. А ведь этот очкарик и в людях видел эти столпы света и мрака, нимбы и мерзость, и вытаскивал все, и слогал в своем сердце, в твоем сердце... Как можно было сохранить рассудок во всем этом? Как можно было взять и просто записать вот это так, как было, с деталями, цветами, запахами? Как можно было бы это забыть?..

За двадцать лет я забыла тяжесть этих страниц, мое сознание отвергло насилие и боль, но через двадцать лет я несу образ еврейского "принца" (почему - принца?.. не знаю, но это так точно), я так ярко видела его тогда... и сейчас. "Он умер, последний принц, среди стихов, филактерий и портянок"... Умерло что-то невозвратное. Как можно было пережить это все не просто свидетелем, а участником?.. И сколько, сколько еще надо записать... Ведь последние строки последней зарисовки, внезапный дальнозоркий пророческий взгляд "очкарика", который охватывает и прошедшее, и будущее - немая жуть: "Я ужаснулся множеству панихид, предстоявших мне".

Па-беларуску першатэкст, як заўсёды...

Тутака...

Распароць заплюшчаныя вочы і ўліць туды расплаўленае вар'яцтва рэвалюцыі.

Гэты свет - толькі лабірынт з глобусаў, чарапоў і мёртвых кветак, з якіх, памахваючы пярэстай мяцёлкай з пеўневых пёраў, смерць здзьмувае пыл. Кашмары скачуць вакол, як кацяняты. Аранжавае сонца коціцца па небе, як адсечаная галава. Месяцовы бляск струменіць па мёртвых раскірэчаных нагах. Абведзены крывавым німбам захаду скача вершнік Апакаліпсісу... а не, проста апальны начдзіў конарміі.

У акулярыка з дрэнным густам, пісарышкі з неадольнай марай да красамоўства рыпіць і цячэ сэрца, абарвоўленае забойствам гуся. Адхілены безацэначны назіральнік? "Ілі", як кажуць у Адэсе. Пісар пекла па найме. Унутры каго штосьці безупынна крычыць, змушаючы зноў і зноў зазіраць у чужыя лісты, у мёртвыя (ужо ці неўзабаве) вочы, накідваць закаханым алоўкам партрэты з некалькіх вызначальных рысаў, весці рэпартаж наўпрост з шостага кола, з вогненнай магілы лжэнастаўнікаў. Рэвалюцыянер-габрэйчык, якому хапае сэрца ў крывавым месіве шкадаваць і сваіх, і гояў, і ахвяраў, і катаў. Што яму да "благовонной ярости Ватикана"? Ягоныя - Асірыя і таямнічае тленне Усходу на парослых бур'янам валынскіх палях. Ягоная - "субота, юная субота кралася ўздоўж захаду, прыціскаючы зоркі чырвоным абцасікам". Замест як "глядзець на свет, як на луг у траўні, па якім ходзяць жанчыны і коні" - "зранены ісцінай і ведзены помстаю", ён аваловае "найпрасцешым з уменняў - уменнем забіваць чалавека".

Чаму гэта так важна - запомніць і апавесці? Чаму не ратуе п'янкое забыванне? Хто ўсклаў на яго гэты абавязак - выхопліваць з пажару грамадзянскай вайны абліччы, карціны, чужыя неадасланыя лісты: на аргане побач паселі музы ў пярэстых ватных шарфах і падкаваных нямецкіх чаравіках; і блудніца з Магдалы, хілая і шалёная, з целам у танцы і запалымі шчокамі; і апальны начдзіў чатыры, які б'ецца адзін і шукае смерці; і бацька, які катуе сына, і сын, які катуе бацьку, і трэці, малодшы, які піша пра ўсё гэта да маткі... і погляд сабачых, баязлівых, закаханых вачэй канякі...

Любыя болевыя парогі пройдзеныя, змеценыя цунамі коннай дывізіі, не засталося ніякіх перагародак паміж дабром і злом - не першародны хаос магчымасцяў, а апакаліптычнае месіва ўсяго. Якімі словамі апісаць вар'яцтва? Мова - гэта ўпарадкаваная структура (не верыце - пагартайце слоўнік Залізняка). Боль, і краса, і звыродства, вычварныя, кідкія безгустоўныя метафары, нагрувашчанне высокага і нізкага, правінцыйнае прастамоўе, вывернутыя вонккі ідэалагемы - усё адразу, фаршам, і ў гэтым фаршы перакручанае і тваё сэрца. Дрэнны густ яркіх спецэфектаў - але, гэта жыццё перад тварам смерці, яно любіць танныя спецэфекты.

Ружовыя жылы тлеюць у белым камені франтона, на вяршыні гараць тонкія, як свечкі калоны. "Ён быў поўны святла, гэты касцёл, поўны прамянёў у танцы, паветраных слупоў, нейкай прахалоднай весялосці"... Слупы сонца ў барочным касцёле, кучы парчу і шоўку, гукі аргана пад п'янымі пальцам... і "цела Сашкі, у квецені і смуродзе, як мяса толькі што зарэзанай каровы, загалілася, паднятыя спадніцы адкрылі яе ногі эскадроннай дамы, чугунныя зграбныя ногі на прастоле"... і фігура Хрыста, ад якога міжволі адхіснуўся казачок... Невыносны кантраст хараства ў жудасці грамадзянскай вайны. А гэта ж акулярык і ў людзях бачыў гэтыя слупы святла і змроку, німбы і гідоту, і выцягваў, і складаў у сваім сэрцы, у тваім сэрцы... Як можна было захаваць розум ва ўсім гэтым? Як можна было ўзяць і проста занатаваць вось гэта так, як было? Як можна было б гэта забыць?..

За дваццаць гадоў я забылася цяжар гэтых старонак, мая свядомасць адпрэчыла гвалт і боль, але праз дваццаць гадоў я нясу вобраз габрэйскага "прынца", я так яскрава бачыла яго тады... і цяпер. "Ён памёр, апошні прынц, сярод вершаў, філактэрый і парцянак"... Памерла штосьці незваротнае. Як можна было пісаць гэта ўсё?.. І колькі, колькі яшчэ трэба запісаць... Бо апошнія радкі апошняй замалёўкі, раптоўны дальназоркі прароцкі погляд, што ахоплівае і прамінулае, і будучыню - нямая вусціш: "Я жахнуўся мноству паніхідаў, наканаваных мне".

Рассказы И. Бабеля понравились. Обычно они очень короткие, но дают точные, образные зарисовки событий. В малом отражено большое, а богатство языка автора побуждает перечитывать предложения или реплики по нескольку раз. Повествование живое, насыщенное, в нем множество тонов, деталей и нюансов, которые позволяют точно представить себе предмет истории, от внешнего облика героев и обстановки до широкого контекста событий или переживаний.

Что здорово, в рассказах Бабеля, даже не похожих друг на друга, живет особенный мир. Мне всегда нравится погружаться в такие миры, узнавать, как одни черты связаны с другими в сменяющих друг друга картинах. Запахи, визуальные образы, действия гармонично дополняют друг друга. И мы отлично видим глазами автора, что мирную Одессу, что кровавую гражданскую войну.

Часть, не связанная с гражданской войной, неожиданно понравилась мне больше. Наверное, потому что она максимально оригинальна. В рассказах, особенно про Одессу, совершенно незнакомый город и антураж, неблизкие герои оживают так, что невозможно оторваться. Отдельно отмечу, как построены диалоги, иногда читать реплики – чистое наслаждение.

«Беня говорит мало, но он говорит смачно. Он говорит мало, но хочется, чтобы он сказал еще что-нибудь.» - в такой, например, фразе хорошо буквально все.

В рассказах о конармии, как мне показалось, фокус не настолько четкий. Может, потому что в них есть повторения, или из-за многочисленности теряется острота восприятия. Не могу сказать, что они стали любимыми произведениями о гражданской войне, но точно оставили глубокий след. И написаны они намного лучше, чем более знаменитые в свое время романы и рассказы Фадеева, Островского и Фурманова.

Занятно, что книга как будто делится на две части: «Война и мир». Мир здесь не совсем мирный и довольно жестокий. Но он прописан с юмором и теплом. Так и хочется попасть посмотреть на тех людей, пообщаться с ними. Жаль, что это уже невозможно. Война здесь суровая, кровавая и жестокая. Это даже не новость. Самое интересное, попытаться разобраться, что в ней делает рассказчик. Человек, который одновременно воюет и сожалеет, что не может воевать и убивать также эффективно, как товарищи. При этом за отрешением читается ужас от происходящего. Человек, который хочет, чтобы его приняли другие, но одновременно испытывающий к ним отвращение и страх. Интернационалист, глубоко переживающий столкновение еврейских традиций и нового времени. Интеллигент, пытающийся оторваться от своих корней.

Текст кричит: «Не получается у меня быть такими как они, таким, каким нужно быть». Эхом отзывается: «Невозможно, дико дойти до их уровня». А луна все так же светит. Все также цветет и умирает природа. Вокруг резня, насилие, голод и разруха. В них кошмарное становится обыденным. А армия мечется туда и сюда, наступает и отступает, трупы, увечья, пустые закрома. Война продолжается.

Рассказы И. Бабеля понравились. Обычно они очень короткие, но дают точные, образные зарисовки событий. В малом отражено большое, а богатство языка автора побуждает перечитывать предложения или реплики по нескольку раз. Повествование живое, насыщенное, в нем множество тонов, деталей и нюансов, которые позволяют точно представить себе предмет истории, от внешнего облика героев и обстановки до широкого контекста событий или переживаний.

Что здорово, в рассказах Бабеля, даже не похожих друг на друга, живет особенный мир. Мне всегда нравится погружаться в такие миры, узнавать, как одни черты связаны с другими в сменяющих друг друга картинах. Запахи, визуальные образы, действия гармонично дополняют друг друга. И мы отлично видим глазами автора, что мирную Одессу, что кровавую гражданскую войну.

Часть, не связанная с гражданской войной, неожиданно понравилась мне больше. Наверное, потому что она максимально оригинальна. В рассказах, особенно про Одессу, совершенно незнакомый город и антураж, неблизкие герои оживают так, что невозможно оторваться. Отдельно отмечу, как построены диалоги, иногда читать реплики – чистое наслаждение.

«Беня говорит мало, но он говорит смачно. Он говорит мало, но хочется, чтобы он сказал еще что-нибудь.» - в такой, например, фразе хорошо буквально все.

В рассказах о конармии, как мне показалось, фокус не настолько четкий. Может, потому что в них есть повторения, или из-за многочисленности теряется острота восприятия. Не могу сказать, что они стали любимыми произведениями о гражданской войне, но точно оставили глубокий след. И написаны они намного лучше, чем более знаменитые в свое время романы и рассказы Фадеева, Островского и Фурманова.

Занятно, что книга как будто делится на две части: «Война и мир». Мир здесь не совсем мирный и довольно жестокий. Но он прописан с юмором и теплом. Так и хочется попасть посмотреть на тех людей, пообщаться с ними. Жаль, что это уже невозможно. Война здесь суровая, кровавая и жестокая. Это даже не новость. Самое интересное, попытаться разобраться, что в ней делает рассказчик. Человек, который одновременно воюет и сожалеет, что не может воевать и убивать также эффективно, как товарищи. При этом за отрешением читается ужас от происходящего. Человек, который хочет, чтобы его приняли другие, но одновременно испытывающий к ним отвращение и страх. Интернационалист, глубоко переживающий столкновение еврейских традиций и нового времени. Интеллигент, пытающийся оторваться от своих корней.

Текст кричит: «Не получается у меня быть такими как они, таким, каким нужно быть». Эхом отзывается: «Невозможно, дико дойти до их уровня». А луна все так же светит. Все также цветет и умирает природа. Вокруг резня, насилие, голод и разруха. В них кошмарное становится обыденным. А армия мечется туда и сюда, наступает и отступает, трупы, увечья, пустые закрома. Война продолжается.

Рассказы И. Бабеля понравились. Обычно они очень короткие, но дают точные, образные зарисовки событий. В малом отражено большое, а богатство языка автора побуждает перечитывать предложения или реплики по нескольку раз. Повествование живое, насыщенное, в нем множество тонов, деталей и нюансов, которые позволяют точно представить себе предмет истории, от внешнего облика героев и обстановки до широкого контекста событий или переживаний.

Что здорово, в рассказах Бабеля, даже не похожих друг на друга, живет особенный мир. Мне всегда нравится погружаться в такие миры, узнавать, как одни черты связаны с другими в сменяющих друг друга картинах. Запахи, визуальные образы, действия гармонично дополняют друг друга. И мы отлично видим глазами автора, что мирную Одессу, что кровавую гражданскую войну.

Часть, не связанная с гражданской войной, неожиданно понравилась мне больше. Наверное, потому что она максимально оригинальна. В рассказах, особенно про Одессу, совершенно незнакомый город и антураж, неблизкие герои оживают так, что невозможно оторваться. Отдельно отмечу, как построены диалоги, иногда читать реплики – чистое наслаждение.

«Беня говорит мало, но он говорит смачно. Он говорит мало, но хочется, чтобы он сказал еще что-нибудь.» - в такой, например, фразе хорошо буквально все.

В рассказах о конармии, как мне показалось, фокус не настолько четкий. Может, потому что в них есть повторения, или из-за многочисленности теряется острота восприятия. Не могу сказать, что они стали любимыми произведениями о гражданской войне, но точно оставили глубокий след. И написаны они намного лучше, чем более знаменитые в свое время романы и рассказы Фадеева, Островского и Фурманова.

Занятно, что книга как будто делится на две части: «Война и мир». Мир здесь не совсем мирный и довольно жестокий. Но он прописан с юмором и теплом. Так и хочется попасть посмотреть на тех людей, пообщаться с ними. Жаль, что это уже невозможно. Война здесь суровая, кровавая и жестокая. Это даже не новость. Самое интересное, попытаться разобраться, что в ней делает рассказчик. Человек, который одновременно воюет и сожалеет, что не может воевать и убивать также эффективно, как товарищи. При этом за отрешением читается ужас от происходящего. Человек, который хочет, чтобы его приняли другие, но одновременно испытывающий к ним отвращение и страх. Интернационалист, глубоко переживающий столкновение еврейских традиций и нового времени. Интеллигент, пытающийся оторваться от своих корней.

Текст кричит: «Не получается у меня быть такими как они, таким, каким нужно быть». Эхом отзывается: «Невозможно, дико дойти до их уровня». А луна все так же светит. Все также цветет и умирает природа. Вокруг резня, насилие, голод и разруха. В них кошмарное становится обыденным. А армия мечется туда и сюда, наступает и отступает, трупы, увечья, пустые закрома. Война продолжается.

Все едины, всё едино
Мы ль, они ли...смерть -одна.
И работает машина,
и жуёт , жуёт война.

Зинаида Гиппиус. Все она.

Читая данную книгу, снова и снова убеждалась в мысли, которая и здесь уже была высказана неоднократно, что некоторые книги, а может быть, и многие из школьной программы нужно перечитывать во взрослом возрасте, когда с учетом собственного жизненного опыта, определенного багажа проб и ошибок есть возможность переосмыслить некоторые вещи, на многое взглянуть по новому.
Когда-то в школе еще или только после ее окончания я приступала к чтению данного автора и конкретно этой книги. И ничего, абсолютно. А теперь масса эмоций и чувств. И влюбленность в его язык, умение точно и сочно передавать описываемые события и даже о нелицеприятных из них, писать так, что просто дух захватывает.
Что может быть хорошего, а тем более красивого в чудовищной гражданской войне ? В том, что к постоянной смерти вокруг привыкаешь как к чему-то обыкновенному, перестаешь замечать грязь и мерзость вокруг, убийства и насилие становятся привычным делом. Но автору удалось одновременно передать ужасы войны и красоту природы и людей так сочно ярко и образно, что невозможно оторваться, описать трагичные картины войны так живо и выразительно, что ты вольно или невольно становишься участником этих событий. Рассказывая о колоритных персонажах, автор представляет нам во всей своей неприглядности ту войну, которая до краев наполнена жестокостью, где у каждого своя правда и своя злоба, и нет друзей, кругом враги, ты не можешь ни на кого положиться, никому и ничему доверять.
Книга о великой трагедии некогда большой и единой страны, о том, что люди, когда-то близкие становятся чужими друг другу, о разобщённости и потере моральных и человеческих устоев, когда нет и не может быть ничего святого у человека. И пусть чтение таких книг не из легких, но пусть оно будет из разряда необходимых и обязательных.
Два слова хочется сказать о том, что книгу я читала в аудиоварианте в исполнении Юрия Стоянова и открыла его для себя как великолепного чтеца драматического текста. Очень рекомендую.

Таки давно я интересовался знать, что такое есть «Одесские рассказы» этой Бабель. И я имею вам сказать что-то страшно важное. Слушайте меня ушами: эта бабель никакая не бабель, а самый настоящий что ни есть кабабель. Потому как оно Изя! Ну, возьмите мысль в голову, где вы имели видеть, чтобы Изя был бабель? Таки это не про то, что у Изи в штанах, а про то, что у Изи в паспорте, потому что Изя имеет фамилию.

А как делает словами питерский пуриц Фоменко, таки нет такой вещи в мире, что не сгодилась бы китайцу для поесть, а еврею для фамилии в паспорте. Но это лирика для того, чтобы понимать за кого разговор.

Перестанем размазывать белую кашу по чистому столу и таки начнем идти туда, куда я вас поведу, чтобы сказать вам два слова за «Одесские рассказы». Мне случилось дожить до такой радости, что я их прочитал.

Слушайте, это цимес! Я читал и глотал слюну! Вы кушали форшмак, фалафель и монделах? Таки забудьте, рассказы Изи имеют лучший вкус. Может их не очень кошерные, но это делает кайф в груди и сердце радуется что голопузый киндер за мамкину сиську.

А что за люди там прописаны! Это же колорит собственной персоной! Нужны ли тут слова? Зачем они, когда тут есть имена – Беня Крик, Фроим Грач, Любка Казак, Коля Штифт… Ай, вэй! Таких сейчас уже не делают, это был лучший сорт и про то теперь можно только читать в Изиной книжке.

И я имею интерес знать, что Беня Крик забыл в Украине? Беня умер бы сильно удивившись, чтобы ему кто сказал, что Дерибасовская –это Украина. Беня бы мог думать про Одессу, что она во Франции, потому что она русский Марсель, но про Украину он бы ввек не догадался. Таки Беня жил и умер в мысли, что все вокруг Россия. Когда он расстраивался за тетю Песя, которой сына убили в живот, он так и сказал: разве со стороны бога не было ошибкой поселить евреев в России, чтобы они мучились, как в аду?

Беня, брось этих глупостей, как написано в книжках для школьников того города, где ты творил свою бессмертную биографию, там всегда была Украина. Таки, Беня, получается, что ты жил и умер дураком, потому что не знал самого главного.

Люблю почитать о революции и гражданской войне, поэтому к «Конармии» подступала спокойно и с интересом. Но чего не могла предположить, так это того, что книга приведет меня в полный восторг.

Общеизвестно: война – это гибельный мрак и безумие, в которых, тем не менее, варятся крупицы простых человеческих жизней и теплых эмоций (кто не обрадуется пьянящей радостью, после кровавой резни получив нежданно-негаданно кружечку горячего чаю с кексиком). И вот этот угарный и почти что шизофренический коктейль Исааку Бабелю удалось передать в обрывочных рассказах, так и сочащихся адом и одновременно – запахом ватиканских бисквитов. И нет, это не опечатка, потому что Бабель – мастер потрясающих сравнений и выражений, от которых порой тянет восторженно аплодировать. Это же надо, додуматься до такого, да еще и выражать это с неподражаемой изящностью.

На кухне встретила меня пани Элиза, экономка иезуита. Она дала мне янтарного чаю с бисквитами. Бисквиты ее пахли, как распятие. Лукавый сок был заключен в них и благовонная ярость Ватикана.

И изящность эта и некоторая романтичность (и скользкий юмор в придачу), не выбиваясь из строя, умудряются подчеркивать месиво военного ада. Понятно, почему многие современники не приняли Бабеля и ажно оскорбились, но сейчас можно смело лепить на книгу ярлык с пометкой «потрясно».

Несмотря на то, что «Конармия» по сути – сборник рассказов, их легко читать без передышек и переходов, присутствует ощущение цельной истории, между отдельными сценами прослеживается незримая связь, а поток мыслей и наблюдений главного героя буквально втягивает в омут безумия и горькой печали.

Я скорблю о пчелах. Они истерзаны враждующими армиями. На Волыни нет больше пчел.

Даёшь Варшаву, дай Берлин -
И врезались мы в Крым!

А. Д'Актиль, "Марш Буденного", 1920

Я просто люблю эту книгу. Как всегда в таких случаях, совершенно невозможно сказать за что. Но этот текст, это постоянное ощущение сжатой до предела пружины просто сводят меня с ума. Эти немногочисленные страницы коротеньких новелл похожи на хорошее красное вино, которое не пьянит тебя, не бьет по сознанию, а лишь усиливает восприятие, делает его более тонким и острым (на короткое время).

Это умение сделать поэзию из грязи и крови, этот другой синтаксис, непонятный и таинственный, пришедший из другого языка и насыщенный певучими и звенящими русскими словами – все это прекрасно.

И эта другая Западная Украина (если пользоваться терминами текущей политической географии), где автор увидел только евреев, немного поляков и всего пару хохлушек. Интересный у него был угол зрения. Это другая реальность, где обе стороны советско-польской войны били друг друга и евреев, но последних было относительно много в общей массе населения, была целая культура. А всего через двадцать лет следующая война уничтожит эту культуру под корень, оставив только жидкий ручеек хасидов, летающих в Умань из Израиля.

А еще книга о том, что война в течение шести лет (четыре года империалистической, третий год гражданской) делает людей столь невосприимчивыми к смерти, что они ей-богу похожи на зверей, несмотря на то, что иногда они могут быть похожи и на людей. Вся застарелая ненависть, все старые обиды, затаенные во вроде бы прилизанные довоенные годы, помноженные на годы в окопах и в седле, делают смерть и ненависть обыденными и от этого еще более страшными.

Такая книга, негладкая, сорная, нелицеприятная, могла стать реальностью только в 20-е, когда гражданская еще не стала мифом, не забронзовела. Потом ее будут ругать за натурализм, отсутствие пафоса. Зато она живая, настоящая, просто почувствуйте ее пульс.

В КВНе есть команда весельчаков из Одессы, которые успешно продолжают использовать образ одесситов, ставший стереотипом много лет назад. И пусть иногда он натужен, но всё равно узнаваем. Рассказы Бабеля («бабельки») во многом способствовали складыванию этого образа. Не знаю, добирался ли кто-нибудь до них в школьной программе (я слышала, что иногда они туда включаются, но лично в своей или у родственников такого не припоминаю), но после завершения оной стоит вспомнить о тощеньком и обаятельном томике «Одесские рассказы», чтобы не пропустить знакомство с такими колоритными персонажами, как Беня Крик и прочие шалопуты.

Когда и как стали популярными истории о людях, скажем мягко, не утруждающих себя соблюдением моральных норм? Романтика ножа и пистолета, больших шальных денег, кутежа… В традиционно русской атмосфере где-то рядом бы были цыгане, гармошка и моря разливанные водки. Впрочем, одесская крикиада недалеко от этого ушла, только размах имеет иной окрас. Очарование семитских мотивов хитрованства совершенно явно подстёгивает читателя любить персонажей, которых объективно любить не за что. Воры, убийцы, вертопрахи. Зато с душой, чёрт подери. С какой-никакой, а своей.

Когда читаешь эти полусмешные, полугрустные истории из той эпохи и того круга общества, к которому прикоснуться стоит только посредством литературы, неволей попадаешь под романтическое влияние авантюрного настроения. И сами собой в речь незаметно пробираются и «Ой-вэй», и «Таки да», и певучие вопросительные интонации.

Вот что я посоветую: найдите для книги правильного чтеца, причём вслух, чтобы он лукаво подмигивал и давал читателю отсмеяться и отдышаться в нужных местах. Пусть он не идеально изображает одесские интонации, чёрт с ним, главное, чтобы старался. И тогда от «Одесских рассказов» можно получить куда большее удовольствие, чем от просто чтения. Тем более, что там так мало историй, что поездка в дореволюционную Одессу не будет долгой. Запасайтесь впечатлениями.

Вереница невероятно ярких образов и забористо-иронично-грустно-пугающее повествование- вот что представляет собой этот сборник рассказов. Начиная читать, я была в таком восторге от героев "бандитской Одессы", ведь Бабель написал очень смешные истории и подарил ошалевшему читателю десяток колоритных персонажей, но через некоторое время стало скорее грустно, чем уморительно. "Одесские истории" постепенно утратили для меня свою веселость, сохранив очарование, а "Конармия" окунула в сумасшедше-жестокий мир Гражданской войны. Вот прям так с головой в кадушку, наполненную чем-то, что мой мозг хочет моментально отторгнуть.
Если вспомнить "Свадьбу в Малиновке" и "Неуловимых мстителей" , отбросить музыкально-задорную составляющую, переосмыслив сюжет, то получится примерно "Конармия" Бабеля. Война-то уродлива, но человек живет и на войне, его будни- смерть и жизнь, идущие рука об руку, и иногда удивительно, как герои сохраняют хоть какую-то видимость рассудка. При всем том, что рассказы кажутся, порой, пугающими, ощущение правдивости присутствует постоянно. Бабелю веришь, хоть и я воспитана на более "причесанных" версиях событий той войны. В детстве, да и позднее, все было как-то проще - вот они красные - они за народ, свободу, равенство и братство; вот они белые- они за старые порядки и угнетение человека человеком. Белые-жестоки, красные- благородны... Потом умирает страна, в которой родился, и все меняется - красные становятся жестокими упырями, а белые- хрустят благородными французскими булками. Но со временем ты понимаешь, что истина, как это обычно это бывает, где-то посередине. Вот и Бабель в своих рассказах жестко-правдиво рисует нам яркими скоморошечьи-задорными мазками неприглядные картинки из жизни тех, кого коснулась Гражданская война...
Что ж, это наша история, и знать ее надо, и лучше - с разных точек зрения.