Метте с Гийомом тотчас кинулись за стол сочинять письмо друзьям. Метте окунула перо в чернильницу и… И дело сразу застопорилось – а о чём писать? В Виртенбурге произошло многое, но как это втиснешь на бумажный лист? Как расскажешь обо всём – о серых тоскливых вечерах, о внезапно вспыхнувшей ненависти к кошкам? О проповедниках, пророчащих гибель и разрушение, о странных процессиях «фонарок», о тех, кто называет себя «охотниками»? А если говорить только о себе… – так ничего интересного у них и не произошло – дома сидели на потолок глядели.... Ну, и можно ли доверять свои мысли письму? А вдруг вскроют?

– А если мы напишем так:

«Устроились нормально. Без вас скучновато. Вот, если бы вы смогли приехать, вместе мы нашли бы чем заняться.»?

– Можете добавить, что уговорили вредную тётку и она согласна терпеть всю вашу гопкомпанию.

– Жаль только, что пока письмо до Залесья дойдёт, зима настанет.

– Это вы зря, дня через четыре, самое крайнее – через недельку, письмо на месте будет. Только зачем отсылать его почтой, разве нет у вас капурёшек? Твои зверушки, Метте сейчас для Круга стали самыми надёжными почтальонами.

Не спешите, я тоже чиркну домашним пару строчек.

И вот скромное имущество фрёкен Анны и её семейства было упаковано в старенькие баулы, в последний раз скрипнула за спинами друзей тяжёлая входная дверь, отъехал от крыльца обшарпанный наёмный экипаж и колёса застучали по неровной брусчатке: – «К дядюшке! К дядюшке! К дядюшке Мартину!»

В дядюшкином домике «родню» уже ждали, у порога махала рукой и улыбалась нарядная тётушка Элина, вкусно пахло корицей и горячим шоколадом, и никаких фрёкенкнопс не было рядом.

Закинув баулы в спальни и перехватив на ходу несколько булочек с кремом, ребята умоляюще уставились на Элис.

– Не надо прожигать во мне дыру взглядом, вот вам мелочь на расходы и мотайте отсюда, только куртки запахните плотнее – на улице сыро. Надеюсь, не заблудитесь?

– С чего мы должны заблудиться?

– Ну, так что же вы ещё здесь? Дайте и нам немного потрепаться, а то ведь мне долго за столом засиживаться не удастся, ещё пол-часика и побегу по делам.

Всё, целуйтесь, обнимайтесь и марш отсюда!

Ребята не стали дожидаться повторного приглашения и, смеясь, скрылись за дверью.

– Ну, Элина, а теперь рассказывай, что у вас тут в столице происходит? Тебе ведь изнутри видно что-то, чего мне со стороны не разглядеть.

– Если бы я хоть что-то сама понимала! Люди обозлённые стали, мрачные, Мартин и тот последние дни как из дворца придёт, аж кулаки сжимает, что там у него не так, лучше не заикайся, на все мои вопросы он только хмыкает да пыхтит. На кошек с чего не пойми озлобились, кошки-то кому помешали? Цены растут как на дрожжах, не подступись. Это мы с мужем можем не задумываться, почём на рынке мясо на кости, не дешевле ли кость без мяса, нам пояс потуже завязывать не приходится, а у кого доход невелик да малышни куча? Многим ведь каждый медяк на счету, какое уж там мясо, крупы бы купить да капусты, а что дальше? Поневоле проповедников дурноголосых слушать начнёшь. Они гундосят о грехах да о возмездии, а злоба неприкрытая по улицам гуляет, того-гляди пожаром вспыхнет. Как задумываться начнёшь, так страшно становится.

Я вот и рада вашему приезду, а может, зря вы это сейчас затеяли, может, лучше вам с ребятишками в деревне пока отсидеться?

– Не отсидишься в такие времена ни в деревне, ни за морем, ни за каменными заборами. А детишки… Не маленькие уже детишки, сами вправе выбирать.

* * *

А «детишки» тем временем бродили по улицам. Порой им казалось – вот он, прежний Виртенбург, пёстрый, торопливый, деловой, но чаще они совсем не узнавали города. Исчезли стайки нарядных ребятишек, цветочницы с розами и георгинами, яркие вывески над дверьми магазинов, яркие шляпки и шарфы на прохожих. В деревне капурёшки носились наперегонки со стрижами, здесь не видно было ни одной. Съели ребята по пирогу, хотели горбушки по-привычке воробьям покрошить, так не встретили по дороге ни воробья ни голубя. Что кошки пропали, тому они не удивлялись, поумнели кошки, на глаза людям не лезут.

И тут они увидели кошку. И народ кучкой в стороне – глазеют, словно представление им показывают, А рядом с кошкой…

Серебристая Тутси была домашней любимицей, главной её работой было урчать да мурлыкать сидя на коленях у хозяйской дочки, и с этой работой она прекрасно справлялась, ну и заодно на досуге мышей во дворе ловила, в дом им ходу не давала.

Нет, об этом вспоминать нельзя! Нельзя! Ни о хорошем, ни о плохом! Она выжила, и это – главное. Выжила, когда её выкинули на улицу… Нет-нет, не вспоминать, не расслабляться!..

Но как такое могло с ней случиться? Она ведь не сделала ничего плохого – не разбила, не поцарапала, почему же её вдруг ухватили за шкирку и швырнули в холод и дождь?!

Когда хозяйка захлопнула дверь, Тутси слышала, как рвалась к ней маленькая девочка, как кричала, но взрослые оттащили ребёнка и с грохотом заперли засовы.

Всю ночь мокрая, теперь уже не серебристая, я просто серая кошка бродила вокруг дома, пытаясь вернуться, но когда утром входная дверь распахнулась, и Тутси собралась юркнуть в комнату, хозяйка, та самая хозяйка, что кормила её и ласкала, называла умницей и красавицей, так пнула её ногой, что кошка отлетела на булыжную мостовую, а вслед громыхнуло по камням что-то тяжёлое. Тутси стрелой рванула по незнакомым улицам, боясь перевести дух.

Так она стала бездомной. Сначала приходилось туго, ой как туго! Всему надо было учиться, словно маленькому котёнку – бояться людей, убегать от собак и мальчишек, убегать от матёрых уличных котов, драться, если не удалось убежать, считать едой грязные объедки, ловить мышей. Для еды, а не ради забавы. Кошки – существа живучие. И она выжила. Маленькая тощая помоечная кошка могла бы даже сказать, что неплохо устроилась, если… Если не вспоминать. Если не вспоминать и не думать, можно даже быть счастливой. Вот и сегодня она вполне счастлива, сегодня ей перепали куриные потроха и тухлая селёдочная голова. Сытая примостилась Тутси за мусорным ящиком на задворках какого-то дома и задремала.

Напрасно. Потому что около неё, отрезав путь к бегству, стояли четверо в крепких башмаках и у одного из них с короткого поводка рвался огромный большеголовый зверь. Пёс не гавкал, лишь рычал утробно, и оттого был ещё страшней. Кошка вскочила, зашипела, оскалившись и выгнув дугой спину, но кого она надеялась испугать? А к квадратной башке уже склонился ухмыляющийся хозяин и отстёгивал намордник и поводок. – «Наконец-то будет у моего мямли боевое крещение!» – Застёжка не поддавалась, «охотники» пересмеивались в предвкушении потехи. – «Давай, Рихард! Ща мы её уделаем!» И Тутси решилась, – словно подброшенная пружиной, взвилась она и опустившись прямо на голову склонившегося над псом Рихарда, оттолкнулась всеми четырьмя лапами и помчалась по путанным улицам. А сзади нёсся вырвавшийся из хозяйских рук огромный пёс. Не отстёгнутый до конца намордник болтался на шее, поводок волочился по земле. За псом, пыхтя и всё больше отставая, топотали кованными башмаками четыре ражих парня. И толпа любопытных, словно притягиваемая магнитом, потихоньку перемещалась следом.

Ещё немного и собака догонит, но даже сейчас главное – не думать, мчаться, сколько есть сил и не думать. Путь перерезала длинная сплошная стена полуразвалившейся бывшей конюшни, как её ни огибай, псина окажется быстрее. И тут, на кошачье счастье, почти у самой земли Тутси увидела неровную дыру. Собрав последние силы она ринулась в пролом, собака за ней. Пролетев мимо каких-то перегородок, по обломкам дерева и кирпича, Тутси забилась в угол денника и приготовилась дорого продать свою жизнь. Но собаки почему-то не было. И только где-то за стеной кто-то хрипел и жалобно скулил.

Когда охотники подбежали к стене, собака уже и не скулила, она, задыхаясь, рвалась из душащего её ошейника, но шипастая кожаная петля только туже затягивалась.

– Зацепился! Ошейником зацепился, недотёпа! Раззява! Упустил! – Вместо того, чтобы освободить пса, охотник ударил его в бок кованным башмаком. – Бестолочь! Недоумок! – Рихард должен был хоть на ком-то выместить распиравшую его злость. – Осрамил перед всеми, паршивую кошку и то поймать не смог! – Он рванул собаку за ошейник, не замечая, что та раскровянила морду об острые обломки кирпича. Пряжка лопнула, и, схватив в ком сыромятную кожу с тяжёлыми шипами, Рихард ударил псину по голове.

– Эй, ты что, покалечишь пса!

– Учить урода надо!

– Такая кобелина денег стоит!

– Не твоя забота!

Ополоумевшая от боли и испуга зверюга обернулась и оскалила клыки!

– Ах, ты ещё на хозяина огрызаться будешь! Я из тебя эту дурь выбью! Дай только домой придём!

Рихард занёс кулак над собачьей мордой, и тут огромные челюсти раскрылись и вмиг сомкнулись на поросшей рыжеватыми волосками кисти, хрустнула кость, кровь хлынула по рукаву, улицы огласил дикий визг напополам с грязной руганью. Псина бросилась прочь от этого места прямо на толпу, и народ, собравшийся поглазеть на зрелище, шарахнулся, пропуская «взбесившуюся зверюгу».

– Рука! Он искалечил мне руку! Кровь! Я умираю, кровь!..

– Плохо ты, брат, пса своего дрессировал, палки жалеть не надо было!

– Можно ещё догнать урода!

– Ты что, дурак? Рихард уж побелел весь, что если он и в самом деле кровью истечёт! Где тут врач хоть какой поблизости?

Вопрос был обращён к толпе, но отвечать никто не спешил.

А собака тем временем мчалась неизвестно куда не разбирая дороги. Метте и Гийом глядели ей вслед и от всей души желали не попадаться больше в руки таких «дрессировщиков».

– Что же это происходит? И Эмиссара, вроде, давно нет…

– Эмиссара-то нет, да Нихель никуда не делся. Что-то мне надоело по городу без толку бродить, хорошо бы кого из знакомых найти… Может, к Йошке пойдём?

– Пошли.

Сказано-сделано, Вот уж и площадь трёх фонтанов, а вот и Голубятня в переулке виднеется. А вот и Йошка на их счастье навстречу идёт. Один, без кошек. Чумазый и усталый.

Повинуясь какому-то внутреннему голосу, Гийом с Метте не стали ни радостно вопить, ни махать руками, просто поспешили навстречу и, поравнявшись, тихонько окликнули.

Тот белозубо улыбнулся: – Ба, какая встреча! Ну что, пошли ко мне?

– А можно?

– Можно, Метте, сегодня пока можно, а завтра уж и не знаю.

Молча вошли они в дом, молча поднялись по лестнице.

– А где же кошки? С ними ничего не случилось?

– Спрятал я кошек. Нечего дураков раздражать. В надёжном месте спрятал.

– Что-то случилось?

– Пока ничего особенного. Правда, заказчики всё чаще стали просить меня приходить без этих странных помощниц, мол мы-то сами без предубеждений, да как бы соседи чего не подумали.

На полочках было пусто – ни глиняных кувшинчиков, ни книг, ни щербатой тарелочки с пуговицами.

– Вы что, только вдвоём?

– Ильзе с Андерсом на днях приедут.

– Это хорошо. Побегайте, осмотритесь, а там, может, найдётся и вам дело.

Разговаривать нам сейчас особо некогда, да и вам здесь засиживаться не стоит. Побывали тут у меня на днях визитёры незваные, меня не застали, так хозяйку мою напугать пытались, хорошо она не из пугливых. Кувшинчики вот перебили, очень уж показать хотели, что выметаться мне отсюда надо.

– И ты им уступишь?

– Что вам сказать, ребятки? Я ведь не вправе других людей подставлять. И дело своё подставлять не вправе. Поэтому, о самолюбии позабыть придётся. Так что того Йошку, к которому вы привыкли, вы не скоро ещё повстречаете. А встретится чем-то на него похожий мастер Йохан, мимо не проходите.

Да, если вы сейчас в Гавань собрались, или не сейчас, но завтра…

Друзья дружно закивали в ответ.

– Тогда прихватите вот этот свёрточек, там ничего особенного – последние из моего запаса пуговицы – раздайте ребятам на удачу. Ну и скажите, пусть меня не ищут, надо будет, я сам их найду.

– Но что же происходит, Йошка? Что происходит?

– Что происходит? – Нихель прёт, нашёл, похоже, проводника не хуже Эмиссара.

– Руперт?

– Он самый.

– А причём здесь кошки?

– Пряхи, дружок, не забудь, что кошки от природы – пряхи. Ну и страх беспричинный пополам с ненавистью тоже опробовать лучше на ком-то беззащитном. А уж когда страх да ненависть созреют, Руперт найдёт на кого это варево вывалить.

* * *

Кабинет Первого Министра. Руперт развалился в кресле, а напротив через стол в центре которого символом незыблемой власти был водружён малахитово-бронзовый чернильный прибор и в деловой готовности разложены бумаги в аккуратных кожаных папках, на краешке стула, весь изображающий из себя чиновничье внимание и готовность исполнять распоряжения начальства, примостился Ульрих.

Руперт демонстративно не обращает на него внимания, словно комната пуста. Листает какие-то документы, подписывает бумаги, промокает чернила тяжёлым пресс-папье. Всё не торопясь.

Потом, наконец, поднимает голову:

– Ну-с, милейший мой Ульрих фон и так далее, поговорим? Нам ведь есть о чём поговорить?

Он снова замолчал.

Ульрих покрылся холодным потом, он лихорадочно перебирал в уме возможные причины недовольства начальства. Неужели… Нет, этого быть не может! Откуда бы ему знать.

– Зря ты всё это затеял, ой, зря! Не по твоим зубам кусок.

– Это поклёп! Чистейшей воды поклёп!

– Что именно «поклёп»? Хвост поджал? Это хорошо, что хвост поджал.

– Я не понимаю…

– Всё ты отлично понимаешь. Ты сел бы поудобнее, а то как коза на насесте.

Или ты на моё кресло метишь? Так я уступлю. – Руперт встал и сделал приглашающий жест. – Прошу! Примерь, примерь к заднице – уютно ли ей? – Рывком срывает упирающегося Ульриха со стула и толкает в кресло. Тот пытается выбраться. Руперт локтем отправляет его обратно. – Сидеть! Сидеть, я сказал! – И сразу, с жёсткого на вкрадчивый – Ноги до полу достают? А то можно и скамеечку подставить.

– Оговорили меня! Чем угодно поклянусь, оговорили! – Ульрих всё же вывернулся из кресла.

– Фу, сразу и на колени! Как это пошло! Мелко! Сядь, не мельтеши.

Ульрих вновь оказался на краешке казённого стула. Руперт развалился в кресле.

– Продолжим?

Так вот, милейший мой, не по твоей хлипкой заднице это место. Ты, по природе своей не политик, нет, – ты обычный придворный интриган. Ты прекрасно, прямо таки виртуозно, умеешь нагадить кому-то по-мелкому, или даже по-крупному, пустить поганенький слушок. Умеешь подсуетиться и оказаться в нужное время в нужном месте. И всё.

А вот чтобы в это кресло забраться, да в нём потом усидеть, твоего ума уже не хватит.

Видишь ли, дорогуша, я и разговаривать бы с тобой не стал. Ты мне неинтересен. Видеть в тебе собеседника, смешно, втолковывать тебе азы нелепо… Да, как это ни печально, ты мне не интересен. Но ты мне нужен. И, пока ты мне нужен, – дыши.

– Я заслужу!.. Я искуплю!. Я не за страх, а за совесть!..

– Ох, мне не надо твоего «за совесть», за страх вполне достаточно.

Твоё счастье, что ты был достаточно благоразумен, и не дал бумагам из одного неназываемого дома хода. Что два года выжидал удобного часа, да так и не решился укусить.

Только поразмыслил я тут на досуге и понял, что нелепо оставлять важные документы в чужих руках. А то мало ли кто моего верного помощника конфеткой поманит.

Конечно, я мог бы прижать тебя к ногтю и даже этого не заметить. Но я не мстительный человек. Поэтому я даю тебе шанс: – Если через три часа все бумаги – ты отлично знаешь, о чём я, – все бумаги, до последнего листочка, окажутся на этом столе, я посчитаю, что незначительное недоразумение исчерпано и ты опять всей душой и телом… Ну, и далее по тексту. Но не дай тому случиться, чтобы хоть один листочек, хоть какая отсылка на те бумаги всплыла!..

Всё, время пошло! Беги, крыса, беги!

* * *

По всей стране – в больших городах и маленьких городишках, в деревнях и сёлах стали появляться подражатели смелым защитникам. Как приятно было ощущать себя крутым парнем, ощущать свою силу и избранность. Понимать, что ты в правильной стае, что можешь нагнуть под себя почти любого.

И хотя не было ещё у Нихеля сил растянуть своё влияние на что-то вне столицы, но бродила отрава ненависти ко всему чужому и непонятному, вызревала зависть и озлобленность под влиянием «правильных» идей.

«Пророки» шлялись по всем дорогам, вещали на всех площадях. Стращали, сеяли тревогу перед грядущим.

И слухи, один другого невероятнее, разбегались кругами.

* * *

Залесье.

Четыре пары башмаков. Не особо крепких, заношенных, но всё равно дающих их хозяевам ощущение права и силы.

Четыре пары башмаков стеной отрезали остальной мир от толстопузого бестолкового щенка. Вокруг шеи, какой-то слишком тонкой и беззащитной для пушистого шарика, перехлестнулась верёвка. Щенок то скулил жалобно, то огрызался и пытался скалить зубы. Тяжёлый каблук придавил крохотное тельце к камням.

– Да кончай ты его уже!

– Не-ет!

– Мочой воняет!

– Это не вонь, мальчик. Это запах чужого страха.

Ну, Петер, выходи-ка вперёд, теперь твоя очередь. Хватит прятаться за нашими спинами.

– Правильно! Петер, докажи, что ты настоящий мужчина! Раздави этого сучёнка и мы признаем тебя за ровню.

– Я… Я не могу…

– Ну, раз не можешь, то и вали к мамочке.

– Я сейчас! Сейчас!

Приятели расступились. Петер зажмурился и занёс ногу.

И тут случилось что-то неожиданное – чьи-то могучие кулаки обрушились на головы бравых охотничков, тяжёлые оплеухи разметали веселящуюся компанию. Следы огромной пятерни на изумлённых и обиженных рожах быстро наливались чернотой. Дылда! Как он здесь оказался? Он же сейчас их в землю вколотит!

– Сволочи! Зачем? За что? А если я сейчас вас вот так же?

– Не посмеешь!

– Я? Ещё как посмею. Я с вами сейчас такое сотворю, что эти оплеухи вам лаской покажутся!

Йен достал из-за пояса нож, подкинул, ухватил за рукоять и неустрашимые борцы с нечистью испарились, будто их здесь никогда не было. Дылда усмехнулся, поднял щенка и перерезал верёвку: – Ничего, малыш, ничего, потерпи немного. Мы с тобой ещё подышим назло всяким двуногим тварям.

Йен давно ушёл с пустыря, а горе-охотники всё не решались выглянуть из-за сарая.

– Не идёт этот, придурочный?

– Делать ему нечего, за нами гоняться.

– А где наш Петер Малохольный?

– Петер? Сдриснул. Сразу, едва жареным запахло.

– Что дома скажем?

– Ничего. Подрались. Потом помирились.

– Интересно, куда это Йен направился?

– Шут его знает. Главное, нам пока с ним не пересекаться.