Глава 1. Симороном по беспределью

Валентин Петрович закрыл входную дверь на оба замка, прислонился к стене и медленно сполз на обувницу. Осел, так сказать, осёл бесформенным кулем. Ослом он, конечно, не был даже фигурально. На деле Валентин Петрович являлся крупным, погрузневшим к шестидесяти годам мужчиной. Но жизнеощущение сегодня подвезли примерно такое. Задолбался просто в край. Ключи выпали из бессильно разжавшейся руки, звякнули о напольную плитку. Он и поднимать не стал. Затылком упёрся в стену, и глаза сами собой закрылись.

Никто ему не мешал, не приставал с расспросами, как прошёл день. Жена с дочерью и внучкой уже четвертый день как умотали на летние квартиры, теперь жарились в Аланье, присылали фотографии на фоне разливных закатов и требовали от него «не работать на износ». Он, как всегда, обещал.

Не вышло.

За последние двенадцать часов вселенная, похоже, заключила с Валентином Петровичем негласный контракт на уничтожение. Началось в колхозе утро сухим письмом из банка с требованием погасить остаток по кредитной линии в течение десяти рабочих дней. С трудом продравшись через тернии канцеляритных формулировок, он наконец добрался до существенного. Лучше бы погряз на середине, ей-богу. Сумма стояла такая, что он с минуту смотрел на неё, точно двоечник на логарифм из ста двадцати восьми. Даже если немедленно продать все основные средства, что в принципе нереально, всё равно закрыть это многозначное невозможно. Квартира и дом в залоге. Продолжать логическую цепочку нет смысла. Не успел перематерить ситуацию, как позвонила бухгалтерша и дрожащим от паники голосом выложила про налоговую задолженность, всплывшую аж из прошлого ещё года. Пени такие, что голова закачается. Если не уплатить в трёхдневный срок, арестуют счета предприятия, и дальше распад и анархия. Ну, и административку в плечи директору и главбуху, это уж как здрасте. Напортачил уволившийся полгода назад финансист — из молодых, да ранних, а все шишки, как водится, на бедного Ерёму валятся. На руководителя, то есть.

Потом он погнал в банк, проторчал полтора часа в душном кабинете под портретом несгибаемого президента. Вышел — душа навыворот, язык набок, но хотя бы пообещали рассмотреть рассрочку в индивидуальном порядке. Правда, без гарантий. Сел в машину, выдохнул. Завёл двигатель. Сдал назад, глядя в зеркало, и услышал противно-сочный хруст пластика. «Лексус» премиальный, со столичными номерами. Чёрт знает, откуда взялся, ну не было его там, когда манёвр начинал! Из машины выскочил сопляк лет двадцати пяти в драной брендовой майке и штанах с мотнёй до колен. Ещё и цепь златая на дубе том висела толщиной с руку — на такой только помесь алабая с крокодилом держать, чтоб не сорвался. Наверняка блохер-миллионник очередной. Пострадавший с ходу заорал таким гадючно-семибатюшным матом, что у Валентина Петровича по первости уши в трубочки свернулись. Потом он, конечно, ответил, как полагается, есть ещё порох в пороховницах. Благодарная публика оценила, вся улица на телефоны записывала. Да толку-то. Миром не разошлись. Лексусный демон бил кроссовочным копытом и жаждал крови. Примчались гаёвые, в протокол записали, мол, не убедился в безопасности манёвра. На лишение. Валентин и не спорил.

В общем, зашибись какой денёк выдался. Врагу, как говорится, не пожелаешь, приходите ещё, завтра продолжим.

Валентин Петрович сидел, закрыв глаза, и думал, что больше всего сейчас хочет перестать быть. Ну, не то что бы вовсе не жить, а стать не-собой. Выскользнуть из дряхлеющей личины, из обрыдшего дня сурка, как змея выползает из иссохшей шкуры. Пусть бы вся эта хренотень происходила с кем-то другим, а он сидел бы себе на лавочке в теньке, щурился на солнце и лопал солёный арахис из пакетика. И чтоб ни единая сволочь не знала бы его имени.

Ему уже это даже видеться начало, поплыли успокоительные картинки, но тут трудоголик-мозг, тяпнув внеплановую дозу кортизола, рявкнул бодрым речитативом: «Симорон! Симорон! От всех проблем избавит он!»

Подхватившись, Валентин Петрович не сразу и понял, с какого это хариуса начал генерировать рекламные слоганы. Потом дошло…

Позавчера шёл он по офисному коридору к кухоньке за чаем. У кофемашины стрекотали две его менеджерши, Алинка и Кристинка (как они сами представлялись в рабочем чате) — двадцатитрёхлетние девицы с кинжальными ногтями, непроницаемыми опахалами навесных ресниц и святой уверенностью, что мир им крупно задолжал чисто за факт их существования. Технику обсуждали. «Симорон», что ли. Он сперва даже не вслушался, делать больше нечего. Так, отметил автоматически: «Симорон» — кажется, фирма какая-то, не то пылесосы, не то стиралки. Не разбирался он в бытовухе, жена покупала что хотела, он платил. Удивился только, с чего бы этим свиристелкам когтистым такие приземлённые материи обсуждать, когда они домой и доставку еды, и клининг заказывают?

Не то что бы он хотел подслушивать, но разговор энергично продолжился, и дальше стало совсем интересно.

— … и представляе-ешь, трусы именно кра-асные нужно! — горячилась Алинка. — На люстру закидыва-аешь, и денежный поток открыва-ается. Я проверяла-а! Три дня провисели, и мне премию выдали, прикинь!

— Дура ты, зай, — ласково отвечала Кристинка, помешивая сахар. — Это симорон-практики, там главное плюс вайбик поймать. Трусы просто символ. Когда ты их сняла и на люстру запулила, ты энергию освободила.

Валентин Петрович хмыкнул. Ишь ты, символистки, трусы на люстре, в кастрюле пусто. Он уже взялся за ручку двери, чтобы войти и предложить не в меру говорливым девицам не символически поработать — клиентская база провисала второй месяц, — но тут Алина понизила голос до бархатной интимности.

— Кись, я же-е Вова-ану позвонила-а.

Кристина аж подпрыгнула:

— Да ладно?! И чё? И молчит, главное! Ну! Герка твой чё после этого? Вернулся?

Валентин Петрович сердито насупил брови. Внутри шевельнулось глухое раздражение. Вот оно, выходит, что. Магия у них, колдунские техники. Звонят, значит, Вовану, потом кошками мартовскими сладкоголосо мурлычут — а Герка, видите ли, возвращаться должен. Чтоб за полученные рога расписаться, не иначе. В ЗАГСе. Ни стыда, ни совести! Профурсетки!

Кристина уже взахлёб расспрашивала, и Алина сыто так, с ленцой в голосе вещала:

— Вернулся, прики-инь. С цвета-ами. Букетик ваще имба-а. Я в сториз видосик закинула, ты чё, не смотрела ещё?

Кристина что-то невнятно проблеяла, и Алина растеклась вовсю морем разливанным:

— Ну-у да-а, и прощения проси-ил. Ска-азал, что идиот и козёл, и никогда больше, и ваще-е мы в Дуба-ай на следующей неделе лети-им. Всё включено.

— Да ты гонишь!

— Ну рили-и-и, Криска-а-а. Чё мне гнать-то? Вован реально работает.

— А взамен что взял?

Алина масляно рассмеялась.

— Да фигню всякую! Стриптиз станцевала. Ну ты поняла, да-а?

Кристина прыснула, Алина вслед за ней хиханьками-хаханьками зашлась. Пофыркали ещё, пошушукались, потом Кристина спросила деловито:

— А номер у него не поменялся? Напомни, плиз.

— Не-а, — промурлыкала Алина. — Тот же самый, двадцать семь сто восемь. Офигеть, Вован вааще чёткий такой, всё делает.

Она помолчала. Потом раздалось осторожное:

— Как думаешь, это чёрт?

— Может, и чёрт, — поразмыслив, серьёзно ответила Кристина. — А вот не пофиг ли, заюш? Геру-то вернул.

Тут уж Валентин Петрович не выдержал, кашлянул раскатисто, с начальственной хрипотцой. За дверью перепуганно ойкнули, звякнули чашками, и через секунду обе девицы, состроив невинные мордашки, процокали десятисантиметровыми каблучными копытцами мимо него обратно в офис.

Тогда он только головой им вслед покачал. Вертихвостки!

А теперь старым вороном горбатился на обувной полке и прокручивал этот разговор снова и снова.

Позвонила Вовану. Номер двадцать семь сто восемь. Думаешь, это чёрт? Может, и чёрт. Но Геру-то вернул. Всё делает.

«Всё-всё-всё-всё-о-о-о…» — загудело в голове эхом.

— Бред, — обронил Валентин Петрович. — Невъе… Кубический какой-то бред.

Грузно поднявшись, он прошёл в гостиную и включил свет. Рухнул в любимое кресло. На журнальном столике лежал пульт от телевизора. В принципе, если смотреть под определённым углом, очень похоже на телефонную трубку…

Тьфу, вот ведь дрянь привязалась!

Валентин Петрович повертел в руках пульт. Потом покрутил у виска пальцем и достал из кармана мобильник.

Не пойдёт, тут же вспомнил он. Свиристелки же говорили, нельзя позвонить по настоящему.

Игрушечный, значит… Просто игра такая. Вайбик. Ну, поиграем.

Он встал и пошёл в комнату внучки.

Здесь всё дышало счастливым детством, и душа его тут отдыхала. Этот маленький мир создавался в том числе и его стараниями. За девчонок своих он жизни бы не пожалел, для них всегда всё самое лучшее. Игрушки в ожидании своей озорной трёхлетней хозяйки чинно-благородно сидели по полкам. Рядом с кроваткой стоял пластмассовый розовый столик с кассовым аппаратом «Маленький продавец»: кнопки, ящичек для денег и трубка на витом шнуре. Под лопоухим плюшевым зайцем нашёлся и игрушечный мобильник «Минни Маус» — раскладушка в блёстках, с круглыми ушами и муляжным экраном.

Сам себе не веря, Валентин Петрович взял его в руку. Розовый пластик, уши, бантик в белый горошек. На экране — наклейка с улыбающейся мышкой. Кнопки большие, объёмные. Нажимаются легко. Пикают.

Он провёл большим пальцем по цифрам.

Совсем уже идиот. Лечиться пора.

Но в голове вновь зазвучал довольный Алинин смех: прикинь, стриптиз станцевала, и всё наладилось.

Валентин Петрович прикинул.

— Если кто узнает, — пробормотал он, — застрелюсь.

И, пока не передумал, быстро набрал. Два. Семь. Один. Ноль. Восемь.

Кнопки щёлкали с лёгким писком. Он поднёс раскладушку к уху. Пластмасса нагрелась в руке, приторно пахла малиной — внучкины духи «Маленькая принцесса» не до конца выветрились.

Пошли гудки. Длинные, ровные, точно междугородние вызовы, как раньше в старых дисковых телефонах. Тягучие такие. Он их ещё не забыл.

Отняв трубку от уха, уставился на экран. Там по-прежнему улыбалась Минни-Маус. Снова приложил к уху. Прошёл пятый гудок. Шестой.

Тут в трубке щёлкнуло, и повисла тишина, глубокая, как вода в колодце.

— Внимательно, — вслед за этим сказал мужской голос. Молодой, спокойный, с лёгкой хрипотцой, будто после долгого сна или вчерашнего застолья. Простой такой голос, добродушный даже.

Валентин Петрович сдавленно кхекнул. Во рту пересохло.

— В-вована можно? — пробормотал он чужим голосом. — Будьте добры…

В трубке спокойно подышали секунд десять. Вдох-выдох, вдо-ох-выдо-ох. У Валентина сердце за это время переехало в голову и начало протюкивать себе выход через уши. Потом послышался короткий беззлобный смешок.

— Ну, слушаю… Петрович. Рассказывай.

Вот тут у Валентина Петровича внутри всё оборвалось и полетело вниз, точно лифт в шахте. Он ведь не представлялся. Совсем никак, ни слова о себе не сказал. Он только попросил Вована.

— Я… э-э… — начал он и осёкся.

— Э, э! Да говори ты, не ссы, — дружески подбодрил голос. — У тебя там полная жопа, я вижу. Бизнес-шмизнес, кредиты-мудиты, бабки полгода должны, налоговая счета арестует, тачка битая, сам на нервяке весь. Короче, классика. Давай по порядку.

И Валентин Петрович заговорил. Сперва сбивчиво, потом пошло всё доверительнее, точно на исповеди. А как не рассказать, когда Вован так душевно слушает? Про кредит, про налоговую. Про аварию дурацкую на ровном месте. Про мажорский белый «Лексус» и пацана-понтовилу. Про пустую квартиру и страх, что он уже старый, больше не вывозит, что сломался, как пластиковый поддон, и никто этого не замечает.

Вован не перебивал. Когда Валентин Петрович выдохся, лишь деловито уточнил:

— Кредит закрыть, с налоговой перетереть, аварию разрулить? Так? Бонусом могу подсвежить тебя малёха, а то видок у тебя совсем заношенный.

— Всё так, — не без облегчения ответил Валентин Петрович. — Если сможешь.

— Пф-ф-ф… Если! Ну ты сказанул. Каэш, смогу, — легко отозвался Вован. — Ты чё обещаешь?

Валентин Петрович замялся. Память услужливо подкидывала болтовню девуль: пиво, сладости, чего-нибудь отдать первому встречному. Но прежде чем он успел открыть рот, Вован перебил с явной насмешкой:

— Та-ак, стопэ. Нэ надо пива. У тебя, Петрович, случай сложный. Мы с тобой не девочки, чё ломаться. Давай по-чесноку. Ты обещаешь мне… м-м-м… вкусненькое. Из дома. И показываешь, что попрошу.

— Вкусненькое?.. — растерялся Валентин.

— Ну да. У тебя же есть вкусняха своя, что ты любишь? Что покупаешь всегда. Не для семьи, а чисто для себя?

Валентин Петрович подумал. Себе он особо и не покупал, больше на вкусы домашних ориентировался… Но потом вспомнилось, что в кармане куртки всегда лежит початая упаковка леденцов «Halls», чёрная смородина. Он их машинально сгрызает по две штуки за раз, когда нервничает, а нервничает он всегда. Жена ругается: «Опять эту химию сосёшь, зубы полетят скоро».

— Леденцы люблю, — признался он. — Смородиновые. Но это ж несерьёзно.

— Очень даже серьёзно, — сказал Вован и смачно причмокнул. — Значит, так-с. Леденцы всегда держи при себе. Когда попрошу — угостишь. Понял? И ещё. Колечко у тебя имеется любопытное. Покажешь?

Валентин Петрович машинально коснулся левой руки. Перстень. Серебряный, с чернением, старинной работы. Жена подарила на пятидесятипятилетие. Внутри гравировка «В. П.», снаружи вязь вьётся, растительный вроде бы орнамент. Простая вещь, но душевная, он к ней привык. Носил, как и обручальное, не снимал никогда.

— Это личное, — в замешательстве пробормотал он. Кашлянул. — Подарок. Как можно?

— Так я ж не забираю, — мягко отозвался Вован. — Ты чё, я в каком месте на бандюка похож? Я про показать говорю. Всего-навсего. Показал да и обратно на палец надел. Не трудно же. Дашь посмотреть, когда попрошу?

Валентин Петрович напряжённо молчал.

— Ты мне доверься, — вкрадчиво продолжал Вован. — Я ж челик деловой, не с бухты-барахты хрен какой с бугра. Симорон магия честная, всё по правилам. Проще простого. Всё на договорной основе. Обещаешь — делаешь. Не хочешь — не обещаешь. Пообещал, но не делаешь — ну, тут не взыщи. У нас с тобой контракт. Но и я ж не зверь какой. Покажи колечко, и начнём.

— Показать… — повторил Валентин Петрович одними губами. — Не отдать. Точно только показать?

— Точнее некуда. Я ж сказал.

— Хорошо. Покажу.

— Вот и славно, — голос заметно взбодрился. — Теперь слухай сюды. Завтра первым делом ляхи под пахи и шуруй в банк, к тому же клерку очкастому, к которого сегодня был. Скажешь, Вован одобряэ. Прям так и говори, там мальчик понятливый. Потом в налоговую. Там на шестом этаже, в шестьдесят шестом кабинете чикса симпотная сидит, Иштар Энлильевна по-вашему, скажешь ей то же самое. А с Жоркой, ну, с анчуткой тем лексусным ваще забей, он завтра сам перезвонит, замириться предложит и на карту денег скинет на ремонт. Поня́л?

— Ох-ре-неть, — честно сказал Валентин Петрович. — Не понял. Как это работает?

— А ты не вникай, — хмыкнул Вован. — Юный натуралист нашёлся. То не твоего ума дело. Спросил бы ещё, откуда ток в розетке. Знаешь правило главного программера этой виртуалки? В рабочий код не лезь. Так и тут. Работает, и ладно. Главное про леденцы не забудь и колечко не посей. Ну чё, по рукам?

— По рукам.

В трубке засмеялись, незло совсем. Но чуток ехидно, пожалуй.

— Лады, Петрович. Гуд ба-а-ай. Завтра наберу.

Полились короткие гудки.

Валентин Петрович опустил руку. Пластиковая раскладушка подрагивала в потных пальцах. Тёплая-тёплая стала, нагрелась зверски. С экрана всё так же улыбалась милаха Минни-Маус.

Валентин Петрович положил телефончик на журнальный столик, плеснул пекучую коньячную жидкость прямо в чайную чашку и выпил залпом, вкуса не ощутив.

В голове заблудшим шмелём жужжало: «Симорон, симорон, от всех проблем избавит он!»

Завтра ему предстояло сказать сотруднику банка, что Вован одобрил. Интересно, что ему после такого в первую очередь вызовут, дурку или милицию?