Цитаты из книг автора «Ирина Млодик»

если скорбеть не получается, если умение переживать разочарование тоже отсутствует, то остается депрессия.

У человека формируется убеждение, что с ним самим что-то серьезно не то, и он тонет в самообвинениях, стыде и чудовищном недовольстве собой.

Если я не могу выбирать никогда и ничего, если не могу никак повлиять на обстоятельства, то я перестаю чувствовать себя человеком, личностью.

отщепленная, неосознаваемая, не переживаемая депрессия – тот еще ядерный котел. Неизвестно, когда рванет или как именно отравит.

Это как разбомбить электростанцию, а потом удивляться, почему нет электроэнергии.

Безусловно, можно жить, бесконечно убегая от переживания отчаяния, горя, тоски, но тогда большое количество нашей энергии мы тратим именно на убегание, а не на жизнь. И только когда у нас появляется способность выдерживать и переживать все эти сложные чувства, тогда появляется и возможность выдерживать жизнь, а не прятаться от нее.

суицидом. На самом деле стыд, как правило, возникает на границе «норма – не норма». Само понятие нормы создает некое большинство, у которого все в порядке. Тот, кто «не в порядке», автоматически попадает в разряд «не как все». При этом депрессией невозможно назвать какое-то одно состояние, это, скорее, шкала: от ситуативного неприятия случившейся потери до острого переживания отчаяния и невыносимости жизни. Депрессия начинается задолго до осознавания дискомфорта и тоски. Она берет свое начало с какого-то непереработанного, сложного, невыносимого чувства, которое ни в коем случае нельзя было допускать к переживанию, его надо было всячески избегать. Чувства, которое по каким-то причинам нельзя было не только переживать вовне, но даже чувствовать внутри себя. Запрет на переживание рождает инкапсуляцию. Все, что когда-то пришлось похоронить без должного оплакивания, осталось внутри в «непереваренном виде». И в этом смысле стыд за психическое неблагополучие только усиливает желание прятать собственные чувства и дальше, прятать их глубже, уберегая от посторонних глаз и от себя самих.

Ох, где-то не так давно я это уже слышала. Что у вас за мания такая: пытаться осчастливить других. Неужели это возможно? – Что ты имеешь в виду? – Ромка впервые за время разговора посмотрел на меня довольно пристально, даже можно сказать, неприлично уставился. – Да нельзя сделать счастливым кого-то. Только сам человек может сделать себя счастливым. Другой не может сделать это за него. – Это еще почему?

Но до того, как стать алкоголиком, он же рисовал, ты сама рассказывала. И если б тогда состоялась его выставка, он, может, и не запил бы. В тебе же наверняка бродят его художественные гены. Ты не хотела бы заняться живописью? Ты тоже могла бы начать ходить к Герману Харитоновичу. – Я надеюсь, что во мне нет ничего от моего отца. Даже искать в себе его черты не желаю. Я до сих пор не могу простить ему маминой болезни и смерти. А если в ком и живет художник, так это в тебе, дочка. Мне так жалко, что ты перестала заниматься живописью. У тебя так прекрасно получалось.

Вот об этом и говорю. Получается, что Ромка – заложник твоего душевного благополучия. Он есть – ты счастлива, нет его – и ты не живешь. И где он – хранитель твоего счастья? Нет его. Ушел. И счастье твое ушло вместе с ним. А вот если б в тебе жило твое собственное счастье, персональное, не зависящее ни от кого, тогда тебя никто не мог бы лишить его. Никто, пока ты дышишь. И дети твои могли бы спокойно заниматься своей жизнью, не оглядываясь все время с тревогой на Бутово: как там наша мамочка? Не раздумала ли опять жить? – Как ты строга ко мне, Арина! За что ты так?