Цитаты из книг автора «Ирина Крицкая»

В этой речке полно ключей, вода здесь никогда не прогревается, даже летом. Но я проплывала кружочек от своего моста до стариковского. Дед опускал на нос кепку.

Арматура Кусок железной арматуры валялся на полу в домашней бане. Он остался после стройки, кто-то его положил в угол предбанника, и, как это у нас частенько бывает, выбросить арматурину забывали. Каждый раз, спотыкаясь об эту железную палку, Сонечка думала: «Чего ж она тут лежит, в дизайн не вписывается. Сейчас выброшу, сегодня обязательно выброшу». Но до железного прута не доходили руки. Так и лежал у плинтуса, метр погонный, целый год валялся, а то и больше. И ничего страшного. Нам эта арматурина не мешала. Мы любили баньку, душистую, с небольшим, но всегда холодным бассейном, с уютным залом в бело-голубом приморском стиле. Банька была новая, и дом был новый, и хозяева – молодая счастливая пара. Антон и Сонечка, мои почти что родственники. Дом стоял в саду, простора и света было много. А все потому, что эркеры, эркеры были в гостиной, они расширяли пространство – это мне Сонечка объяснила. Сад заходил в дом, дом выходил в сад – мне было очень приятно бывать здесь в гостях. Я молчу про английский камин, про низкие турецкие диваны и тяжелые уличные фонари, которые повесили на кухне… – А кто же это все придумал? – гости спрашивали. – Какого же дизайнера вы приглашали? – Никого мы не приглашали, – отвечал хозяин, поглаживая живот, – это Соньчик. Сама все придумала. Пересмотрела сто проектов… Соньчик после таких слов начинала светиться. Подбегала к мужу, целовала смуглую щеку. А потом на кухне с нами, с подружками, смеялась: – Муж хвалит! Надо записать это срочно где-нибудь. «Девятого мая сего года, в День Победы, Господин директор похвалил жену. Прилюдно». Мы отмечали День Победы. В саду раскинули шатер. Включили фронтовые песни. Все крутились у мангала и пили за бывшую хозяйку этого сада, за Валентину Карповну. В войну Сонечкина бабушка была зенитчицей, и до самой смерти она прожила в старом доме, который стоял в начале сада. А потом появился Антон, и начались реформы. – Карповна этот сад превратила в джунгли, – он рассказывал, – тут пройти было невозможно. Когда мы начали чистить, она сражалась за каждое дерево. Вы бы видели, как она орала: «Не смейте рубить! Это мои деревья! Я не позволю!» А вот тут, вот на этом месте, – он показал на маленький прудик, в котором кружились два желтых утенка, – тут у нее было кладбище дохлых кошек. Гости смеялись. Кто-то из них еще помнил легендарную старушку и улыбался, глядя на маленькую веселую девчонку: – Валентина Карповна! Ну, вылитая Валентин Карповна! Девочка танцевала на высоком крыльце с греческими колоннами.

Арматура Кусок железной арматуры валялся на полу в домашней бане. Он остался после стройки, кто-то его положил в угол предбанника, и, как это у нас частенько бывает, выбросить арматурину забывали. Каждый раз, спотыкаясь об эту железную палку, Сонечка думала: «Чего ж она тут лежит, в дизайн не вписывается. Сейчас выброшу, сегодня обязательно выброшу». Но до железного прута не доходили руки. Так и лежал у плинтуса, метр погонный, целый год валялся, а то и больше. И ничего страшного. Нам эта арматурина не мешала. Мы любили баньку, душистую, с небольшим, но всегда холодным бассейном, с уютным залом в бело-голубом приморском стиле. Банька была новая, и дом был новый, и хозяева – молодая счастливая пара. Антон и Сонечка, мои почти что родственники. Дом стоял в саду, простора и света было много. А все потому, что эркеры, эркеры были в гостиной, они расширяли пространство – это мне Сонечка объяснила. Сад заходил в дом, дом выходил в сад – мне было очень приятно бывать здесь в гостях. Я молчу про английский камин, про низкие турецкие диваны и тяжелые уличные фонари, которые повесили на кухне… – А кто же это все придумал? – гости спрашивали. – Какого же дизайнера вы приглашали? – Никого мы не приглашали, – отвечал хозяин, поглаживая живот, – это Соньчик. Сама все придумала. Пересмотрела сто проектов… Соньчик после таких слов начинала светиться. Подбегала к мужу, целовала смуглую щеку. А потом на кухне с нами, с подружками

В белом цвету твои губы летели ко мне лепестками. Быстрые лодки качали тебя и меня. Ты уплывала, Но вечность осталась с тех пор у меня на ладонях.

Продавщица была с закидоном, но к ней все привыкли.

Всю жизнь Любовь Петровна просидела в холодильнике. Разумеется, это был не простой домашний холодильник, она бы туда со своими кубанскими габаритами и не влезла, это был промышленный холодильник-склад. Лежали в этом холодильнике три тонны пломбира

ничего не могу с собой поделать. Только приезжаю в Шереметьево – и сразу хочется выпить.

У Мэри было пять чемоданов и собака. «Встретьте меня, пожалуйста, в Шереметьеве, – она попросила. И тут поднялся шум. Точнее, моя свекровь сказала вслух все то, о чем промолчало семейство: – А тетка Мэри у нас, оказывается, звезда. Встретьте ее, проводите, пять чемоданов у нее… Не понимает она, что мы тут все работаем как пони. Это же целый день придется выбросить из графика! И к тому же собака… С собакой в Шереметьеве повесишься. А почему она не может взять такси?

«Овощишки», как говорила старуха, были отвратные. Вид у них был нетоварный. Картошка оказывалась всегда сморщенной, морковь – грязной и подсохшей, все было покусано гусеницами… И к тому же размеры! Размеры изумляли рыночную публику. Старухину капусту можно было сдавать в кунсткамеру, такими крошечными и зелеными были эти вилочки. – Вы как это вырастили? – спрашивал народ.

В пятницу я заехала в магазин за выпивкой и там увидела старуху. Она тоже выбирала коньяк.