Отзывы на книги автора «Ирина Глущенко»

Очень подробное и основательное  исследование получилось. Читается легко.

Мы привыкли ко многим продуктам, которые выпускаются со времен Советского Союза. Какие-то из них значительно изменились, стали другими на вкус. Видимо по этой причине, так хочется вернуться в то время  почувствовать вкус блюд, которыми кормили в школьной столовой. При этом мы и не знали, кто позаботился о нас.

А.Микоян прожил долгую жизнь, не всегда легкую. Но главным для него на любом посту была забота о питании простых людей. Для этого он предпринимал все мыслимые и немыслимые шаги, убеждал, доказывал. Иногда приходилось в чем-то уступать. Таковы были реалии 30–50 годов прошлого века. Тем не менее наследие он оставил основательное.

В книге много внимания уделено техническому вооружению вновь строившихся предприятий в Советском Союзе, тому, как тщательно все проверялось, как Микоян утверждал не только рецептуры, даже этикетки продуктов. Именно с его легкой руки была утверждена знакомая голубая банка сгущенки. Ему принадлежит вошедшая в поговорку фраза «Реклама — двигатель торговли»,  так сказал он в одном из выступлений в 1936 году. И «Книга о вкусной и здоровой пище», впервые выпущенная  в 1939 году, и многое – многое другое. Интересный был человек и труженик отменный.

Мне кажется, что идея выхода науки в массы балансирует на грани добра и зла: с одной стороны полная благородства просвещения идея развития окружающего мира, а с другой стороны массы полуподвальных романчиков на исторические, научные и медицинские темы. Первые грешат легким снобизмом ходоков в народ, вторые - полным пренебрежениям к логике и фактам.

С некоторых пор академическая книга стала пробивать плотную осаду узкого профессионального круга и вторглась в этот самый поход по канату между откровенным шарлатанством и профессиональной абракадаброй. Поскольку для меня это новый вид "классовой борьбы", мне очень интересно наблюдать, как происходит этот вечный торг между правдивостью и продаваемостью. Есть примеры вдохновляющие, есть печальные. Вторые опустим, чтобы не портить себе карму подобными разговорами, а примером первых является книга Ирины Глущенко "Общепит...".

Книга проводит по двадцатому веку уже казалось бы знакомыми тропами советской истории, только на этот раз ее можно смело читать с мамой и бабушкой, обсуждать за семейным обедом - даже нужно, ведь в этот раз история выглядывает из тарелок и из знакомых со школьных столовых диет 1-10 (оказалось - их вообще 15, между прочим!).

Сосиски, мороженое "то самое за 28 копеек", манники и запеканки - это все часть великого строительства, та часть, что остается незаметной на страницах школьной истории, но впитывается нами, теми, кто СССР лично уже не застал, через комментарии и привычки родителей, через шутки и старые анектоды о докторской колбасе.

Удивительная книга, которую с интересом прочитают как и профессионали, так и просто любители истории, которая, возможно, покажет историю иначе, не через призму списков понятий-событий-дат.

Книга очень понравилась, прочла с большим удовольствием. Автор исследует тему с искренним интересом и уважением, с большим вниманием к нюансам. В частности порадовала тщательная аналитика разных изданий "Книги о вкусной и здоровой пище". Использовано много архивного материала: газетные статьи того времени, деловая переписка А. И. Микояна, его выступления, хроника его посещения Америки и т.д.

Советского человека иногда можно узнать по пристрастию к жареной картошке и привычке есть ее прямо cо сковородки. Картошку зачастую выращивали на собственных участках, как дачных, так и предназначенных исключительно для культивирования «земляного яблока», которое с таким трудом распространялось при Екатерине II и стало настоящим спасением для СССР, загнанного на исходе своего существования в жесточайший продуктовый дефицит. Картошка — символ советской кухни: легко и быстро готовится, жарить ее можно на чем угодно: на растительном масле, на сливочном, на свином жире, вытопленном из сала, есть можно без всяких ухищрений — из приправ достаточно одной соли. Она прекрасно сочетается по вкусу с другими овощами, как со свежими огурцами и помидорами, так и с маринованными. Разнообразить ее вкус можно с помощью майонеза или сметаны. А добавление укропа, как свежего, так и сушеного, делает ее блюдом почти изысканным. Жареная картошка, вопреки стереотипам, больше чем гарнир.

Создатель советской пищевой индустрии Анастас Микоян любил картошку, но старался есть ее небольшими порциями, долго и тщательно пережевывая. Крахмалистый овощ не только сытный и вкусный, но и располагает к полноте, а Микоян, который вошел в историю еще и как политический долгожитель, стремился к тому, чтобы его вес не превышал 60 килограммов. Человек, чьим именем назван первый советский мясокомбинат, мясо ел очень редко, одно время был даже вегетарианцем, и не исключено, что употребление мяса в пищу оставалось для него всего лишь данью кремлевским привычкам первой половины XX века: тогда частыми были ночные застолья с генсеком во главе стола и любое отклонение от общепринятых норм поведения могло вызвать подозрения. Одно время Микоян повадился во время таких застолий уединяться и некоторое время отдыхать. Однажды его отсутствие за столом заметил Сталин и потом спросил: «Ты что, считаешь себя лучше других?»

Микоян, конечно, таковым себе не считал. Свою миссию он видел в том, чтобы организовать промышленное производство пищевых продуктов. Концепция была проста: женщина должна минимум времени проводить за плитой, но не чтобы отдыхать, а чтобы иметь возможность больше работать на фабрике. Еда должна быть прежде всего полезной, а уже потом вкусной. Как пишет Ирина Глущенко, первым идеологом новой кухни стал врач-диетолог профессор Мануил Певзнер; истоки его представлений о том, какой должна быть еда, лежали в иудейской традиции кошерной пищи. Но на этом развитие советской кухни не остановилось. Однако ее формирование не пустили на самотек — все элементы были продуманными и соответствовали возможностям пищевой индустрии. Ее системность отражена в «Книге о вкусной и здоровой пище», многократно переиздаваемой и разошедшейся в итоге тиражом 3,5 млн экземпляров. Эта книга — гимн советской кухне.

Автор «Общепита» справедливо замечает: как коммунистическая партия была единственной на всех, так и кулинарная книга — одной для всех. Если в сороковых годах она, подобно фильму «Кубанские казаки», создавала образ идеального будущего, то в поздний советский период, скорее, образ идеального прошлого: возникало впечатление, что когда-то советским людям было доступно все разнообразие продуктов, представленных на ее страницах, а сейчас мы переживаем временные трудности. Это вечное ощущение временных трудностей порождало желание запастись впрок; отсюда и невероятная популярность консервов, и их дефицит: люди покупали не только то, в чем нуждались сегодня, но и на будущее, в котором никогда ни у кого не было уверенности. При этом предназначение пищи, как и много лет до того, оставалось прежним: утолить голод работающего человека, которому требовалось есть, чтобы сохранять работоспособность. Жареная картошка была хорошим подспорьем в решении этой задачи.

Это скорее не книга, а отдельно изданная статья. На научную работу не похожа - хотя тут и есть условные введение и заключение, и разбитие на главы, но стиль изложения слишком вольный и романтический и без всякого "задачи данной работы заключаются".

В начале исследовательница Ирина Глущенко рассказывает, что она собирается делать в этой книге в форме "вопрос-ответ", а в конце так же делает выводы из написанного. Что же она использует при анализе произведений? Она называет это методом почти произвольных ассоциаций. Насколько я поняла, берутся произведения, в которых никак не может быть сознательных отсылок друг к другу, и ищутся параллели, которые все же есть между ними. Основное произведение для исследования здесь - "Судьба барабанщика" Гайдара (ее я когда-то в детстве читала), параллели проводятся с "Мастером и Маргаритой" (ну это вообще наизусть почти знаю, сама диплом по ней писала) и "Даром" Набокова (с ним не знакома). Как ни странно, у этих никак не связанных между собой произведений, авторы которых не читали друг друга, находится много общего. Также в "Судьбе барабанщика" находятся, скорее всего, невольные отсылки к "Преступлению и наказанию", произведениям Лермонтова, Чехова и так далее.

Я очень люблю подобного рода исследования и комментарии, авторы которых ищут параллели между произведениями одного времени или общие мотивы в разных книгах. Например, есть очень хорошие комментарии к Ильфу и Петрову или к поэме "Москва-Петушки". Когда-то в филшколе нас учили писать комментарии, но я, разумеется, не научилась. Поэтому с огромным интересом прочла о "духе времени", который присутствует во всех трех вещах - о сиротстве в мегаполисе, тревоге, чертовщине, предчувствии войны. Даже на уровне лексики находятся такие внезапные пересечения, что сложно поверить в то, что это действительно случайно.

Дальше идет часть "Расследование". Глущенко напоминает, что в "Судьбе барабанщика" упоминалась французская книга о барабанщике, преданном своими друзьями, и пытается найти, какими были реальные прототипы этой книги. Оказывается, что большую часть сюжета Гайдар выдумал сам, и это не что иное, как аллюзия на происходящее в стране в метафорической форме.

Также разбираются письма, которые читатели-школьники писали Гайдару - что их интересовало, чего они хотели, почему "Судьба барабанщика" казалась им неидеальной, что они советовали добавить в сюжет, и в целом проводится попытка среза общества на основе этих писем. Это особенно интересно, учитывая, что на горизонте война, и многие дети ее предчувствовали.

В целом могу сказать, что это внезапно оригинальный взгляд на книгу, которая уже казалась похороненной в пыли времен, в числе многих советских детских книг. Ирина Глущенко вписывает ее в ряд "взрослых" и ставших классическими произведений, причем сопоставляя с эмигрантской прозой Набокова и книгой "внутреннего эмигранта" Булгакова - при том, что Гайдар был максимально советским писателем, и даже опасная оговорка о том, что "Сережиного отца посадили свои", в конечном итоге не повредила судьбе книги. Также мне был интересен сам метод почти произвольных параллелей - он обнаруживает множество пересечений между разными произведениями, и я бы почитала еще об этом. Сам язык книги совершенно не напрягает, и ее могут читать все, а не только филологи, как это часто бывает.

Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше,
Только утро замаячит у ворот.
Ты увидишь, ты увидишь, как весёлый барабанщик
В руки палочки кленовые берёт.

Б. Окуджава, «Веселый барабанщик», 1957

Несколько вымученный текст, который перерос размер и набор тем стандартной рецензии на «Судьбу барабанщика», но до полноценного (и даже неполноценного) исследования не дорос. Метод необоснованных параллелей, выпестованный автором, по-своему хорош, чего греха таить, я вовсю неосознанно пользуюсь им уже много лет в отзывах на этом сайте (теперь буду делать это осознанно), однако, пожалуй, одного его откровенно мало. К тому же автор забывает о нем во второй части своего некрупного исследования, сворачивая на разговор о письмах читателей, разных редакциях текста и счастливом (и никак не задокументированном) спасении Гайдара из жерновов Великого террора.

Итак, что общего у «Судьбы барабанщика» Гайдара, «Дара» Набокова и «Мастера и Маргариты»? А бог его знает, так, какие-то общие мотивы, пара совпадений в ощущениях героев, много мыслей и Zeitgeist. Автор так до конца и не решилась – что вызывает этот самый дух времени? Вот если брать по гамбургскому счету, то на все тексты прямо, косвенно, неоднозначно повлиял Достоевский через «Преступление и наказание», все три вышеназванных текста куда больше похожи на ПиН, чем друг на друга. Но автору-то интереснее написать, что умами людей в СССР, как официальных писателей, так и полунеофициальных, а также умами наших там, за кордоном, владело тревожное время 30-х. И тут, простите актуальщину, просто невозможно не упомянуть свежего Пелевина – про, хм, способы внедрения в умы творческой интеллигенции этого самого Zeitgeist. Кто-то, вероятно, сжег немало свиней, чтобы Гайдару, Набокову и Булгакову пришли в голову одинаковые мысли.

Гораздо интересней вялого (хотя, если верить аннотации, составлявшего главную рекламную часть книги) сопоставления текстов и поиска необоснованных параллелей вторая часть, где автор рассказывает о реакции читателей на книгу, о переписке этих же читателей с Гайдаром и редакциями газет и журналов. Глущенко когда-то вполне впечатлила своей удачной книгой о советском общепите, ее и переиздают регулярно, ибо написано умно, без треска, об интересном – о том, как Микоян создал наше меню (и о том, что хотел, но не смог, вроде гамбургеров, выродившихся в котлету московскую) после поездки в США. Заметно, что писать о советской довоенной конкретике автору и интереснее, и лучше удается.

В «Судьбе барабанщика» упоминается детская книга, не поверите, о маленьком барабанщике времен Великой французской революции. Глущенко сканирует набор книг советских детских библиотек того времени, разыскивает несколько наиболее подходящих вариантов, выделяет наиболее правдоподобного кандидата. Однако же ни в одной книжке нет того мотива, что был главным для Гайдара – стойкости юного революционера, которого окружающие считают предателями. На основе этого автор делает интересный вывод – что в эту выдуманную историю, в книгу в книге Гайдар спрятал свою фрустрацию от сталинского термидора, от огня своих по своим (выступим же еще раз в роли галантерейщика, присоединяющегося к кардиналу – я несколько лет назад, перечитывая Гайдара, говорил о том, что к концу 30-х на него все сильнее должно было давить расхождение между мечтой, тем СССР, что был в его книгах, и реальностью). Под эту гребенку автор подводит и тот абзац, что был в скандальной журнальной публикации первой части «Судьбы…» и пропал из книжной, о деталях преступления отца главного героя. Там Гайдар прямо пишет, что сидел этот отец при белых, а теперь сидит и при красных. В конце 1938, утверждает автор разбора-рецензии-анализа, это было храбро, храбро до безумия. Возможно, все вышло случайно, а возможно, гражданское мужество действительно не покидало Гайдара.

У меня есть отличное издание «Теркина» с приложением писем бойцов, направленных Твардовскому. Они пишут, что Теркин для них близок, что хотелось бы еще, кто-то просит прислать отдельную книгу, если она есть, так как газеты быстро изнашиваются. Но запомнилось мне письмо бойца, который вышел из окружения в 1941. Он долго блуждал по фашистским тылам, не зная вообще – продолжается ли организованное сопротивление или нет, все уже кончено, страна рухнула, как Франция или Польша. Теркин для него стал личным символом того, что борьба продолжается. Пожалуй, почти для всех книг того времени, включая предвоенное, можно делать такие издания с письмами, если, конечно, найдутся энтузиасты. Глущенко цитирует запросы, предложения корректировки сюжета, споры с автором, просьбы прислать портрет. Пишут школьники, студенты, красноармейцы. Мне всегда казалось: это то, что в западных странах принято называть гражданским обществом, низовыми движениями не в рамках государственных инициатив, горизонтальными связами и т.п.

Знаете, к черту и Zeitgeist, к черту и поиски двойного дна в его книгах. Мне просто нравится, как он писал, его искренность и упорность.

Барабань, барабань,
Только каблучком его ты не порань.

Я не знаю, включены ли сегодня в школьную программу по литературе произведения Гайдара, в моем детстве были. "Чука и Гека", "Голубую чашку", "Тимура и его команду", "Школу" мы читали на уроках. "РВС", "Военную тайну" и "Судьбу барабанщика" нет, их я сама. Последнюю перечитывала раза три. Есть что-то в этой повести, поперек канона советской литературы для детей, с зайчиками-белочками и борьбой хорошего с лучшим, вопреки жесткости до безжалостности Гайдара к своему герою, что заставляло возвращаться к ней снова и снова.

Да я ведь и не одинока. Не случайно ключевой фигурой одной из лучших своих вещей, "Жизни насекомых" Виктор Пелевин сделал Гайдара в образе стрекозы. Там люди - насекомые: муравьиха Марина, мотылек Дима, навозные жуки, мухи, комары, каждому виду-типу посвящена отдельная глава,но именно к образу стрекозы, с этим ее хищным детством прожорливой личинки и невероятным изяществом взрослого вертолетика, он возвращается раз за разом, там это как интермедии. И читатель постепенно понимает, что под Стрекозой совершенно точно подразумевается Гайдар, который в детстве не только полком командовал, но и лично расстреливал, а взрослым написал эти немыслимой красоты книги, учившие поколения детей добру и любви. И это не притворство в нем, не мимикрия, а просто один человек полностью заместился другим.

И я знаю как минимум еще одного прекрасного писателя, который любит "Судьбу барабанщика", это Шамиль Идиатуллин, автор двух однозначно лучших рассказов современной русской литературы о и для подростков. Не в том смысле, что с крупной формой он не лучший, но там и Веркин хорош необычайно, а "Тубагач" и "Кареглазый Громовик" точно, шедевры. Это не к тому, что я взялась рецензировать работу Ирины Глущенко, а говорю все о другом/о других, а к тому, что идея вспомнить эту повесть и поиграть с ней в непрямые ассоциации не ей одной приходила.

Теперь собственно к "Барабанщикам и шпионам", это такая компиляция, скорее всего переделанная из курсовой или дипломной работы в ВШЭ. Для курсача более, чем достойная, особенно имея в виду игровую, беллетрестическую составляющую. Как самостоятельное нон-фикшн книга - скорее никакая. Ирина сопоставляет "СБ" с культовыми для мировой литературы вещами, выбирая для сравнения абсолютно мейнстримные романы: "Мастера и Маргариту" Булгакова, "Преступление и наказание" Достоевского, "Лолиту" и "Дар" Набокова. С восторгом неофита она вскрикивает: А вот здесь, поглядите-ка, тоже сиротство. А тут - одиночество в большом городе. И маскарад, смотрите, маскарад, а у Лермонтова тоже было про маскарад и героиню - вот же чудо - тоже звали Ниной. Совпадение? Не думаю!

Ну это как-бы да. Мы на Лайвлибе когда пишем рецензии, тоже любим припоминать, в какой другой книжке другого автора уже сталкивались с подобным сюжетным ходом, чертой героя, деталью. Но это не делает сетевых текстов книгами, в точности как не делает сколько-нибудь стоящим исследованием "Барабанщиков и шпионов". Особенно имея в виду, что авторский текст составляет примерно 30% от общего объема, львиная доля книжного пространства отдана цитатам.

Но за то, что напомнила нам и рассказала своему поколению о хорошей книге - спасибо авторке.

пищевая книга о репрессиях? спасибо, не нужно. особенно понравилось, как все заимствовано из США, даже пломбир. авторша или наивна или невежественна.