Глава вторая. Тарелка и пижама

Квартира родителей Кристины, куда они старались приезжать каждый четверг, была воплощением ушедшей эпохи. Просторная, с анфиладой дверей, подоконниками-диванами под высокими окнами, библиотекой, занимавшей всю стену до потолка в три места, и величественным камином, который, казалось, никогда не зажигали. В ней еще ощущался дух былого величия, но блеск этот был утрачен, как молодость, о которой напоминают лишь старые фотографии на стенах в пожелтевших рамках. Коричневые портьеры были подкрашены из-за утраты былой яркости, отчего цвет лег неровно; полированная мебель хранила память о бесчисленных царапинах, а паркет скрипел и отчаянно нуждался в руке мастера. Все выглядело мило, трогательно и немного грустно.

Тем не менее это была одна из самых гостеприимных квартир университетского дома. Здесь не искали роскоши, ценили покой и живость ума, приятные беседы и редкие откровения. Многие стремились заглянуть на рюмку чая к хозяину-профессору, человеку, который умел слушать так же хорошо, как и говорить. И хранить секреты.

Здесь часто звучала классика – негромко, из старого проигрывателя, заедающего и портящего пластинки. На смену ему пришел проигрыватель более современный, но неизменно настроенный на классическую волну. Музыка в своей строгой и гармоничной форме передавала широкий спектр чувств, которые хозяева и их гости предпочитали не выражать вслух. Она была идеальным фоном для их сдержанной жизни, для элегантного молчания и невысказанных сожалений, витающих в воздухе вместе с запахом старых книг и бергамотового чая. Здесь все было предсказуемо и понятно, как соната Моцарта, и это спокойствие, застывшее между несменными страницами отрывного календаря и звуками вальса, одновременно манило и отталкивало Кристину. Она чувствовала: собственная жизнь давно перестала быть этой выверенной музыкой.

Отец встречал их в холле. Время словно не имело над ним власти, оно лишь оттачивало его лучшие качества. Опрятность, наряду со спокойствием, невозмутимостью и безупречным воспитанием, была той его добродетелью, которую отмечали все, от студентов до старых коллег. Он был из тех людей, которые даже в домашней обстановке сохраняют достоинство. Таким он и предстал сейчас: в идеально выглаженном хлопковом домашнем костюме. Он улыбался как человек, чувствующий себя абсолютным хозяином семейного очага. И огонь в этом очаге горел ярко и ровно, потому что именно он, профессор, мастерски поддерживал его, знал меру дров и силу тяги. Он не без основания, что его знания и есть та сила, что поддерживает пламя, хотя на деле все чаще находился около огня, рекомендуя другим выполнение догм, смысл которых уже терял опору.

Он обнял Яну, поздоровался крепко за руку с Рудольфом и мимолетно поцеловал Кристину в щеку. В его движениях не было суеты, только уверенность в том, что жизнь — это устоявшийся порядок вещей, прекрасный в своей предсказуемости. Он был хозяином пространства, его центром, таким же надежным и незыблемым, как старинный камин, который уже не так хорошо грел, но продолжал занимать почетное место в гостиной.

Все расположились за большим столом.

Ужин начался в атмосфере той обманчивой домашней непринужденности, за которой скрывался классический сценарий. Казалось, время остановилось, чтобы заставить ее дольше терпеть эту безупречную гармонию: мерный гул общей беседы и звуки музыки, вторящие тонкому стуку серебра по тарелкам.

Кристина украдкой бросала взгляды на Яну. Она не понимала, как ее вечно спешащая куда-то дочь могла выдерживать это затянувшееся благополучие. Яна даже отложила в сторону телефон — случай небывалый. Она оживленно участвовала в беседе, ловя каждый жест бабушки и почти интуитивно вплетаясь в ее размеренную манеру речи. Дочь каким-то чудом сворачивалась калачиком в этом ожидаемом уюте, принимая его правила как фон.

Остальным тоже было по-настоящему весело; лишь Кристине дышалось поверхностно от бесконечной скуки. Она выскользнула за двери гостиной сразу после горячего, поданного на традиционных изумрудно-белых тарелках.

Она привычным движением открыла распашные двери и шагнула в свою комнату, где теперь безраздельно властвовала мама. Здесь уже давно не было стола перед окном, у кровати появилось кресло, в шкафу лежали уже не ее вещи, а в воздухе стоял чужой аромат. И всё же полумрак был прежним — густым и покорным. Чуть прикрыв глаза, Кристина ощущала мимолетное дежавю. Почувствовала себя той девочкой, которой была много лет назад. Она даже представляла, как могла бы удивить себя, рассказав о будущем. Но зачем огорчать этого милого ребенка? В этих стенах она много во что верила, и это было, пожалуй, единственное, что имело значение. Ее личный кокон тепла как будто существовал словно сам по себе, отдельно от правил и чувства долга, ради которых она неделю за неделей возвращалась в этот дом.

О, что-то из ее вещей все же тут существует! Эта серая, с голубым узором коробка на третьей полке была ей хорошо знакома — одно из тех бессмысленных сокровищ, что мы храним из сентиментальности.

Она села на кровать, повертела картонный прямоугольник в руках и сняла крышку. В коробке обнаружились подарки, вещи — необычные, как сувениры из чужой, красивой сказки: кубки в виде рога, меч и сертификат на звезду с ее именем — очевидно, подаренный тем мужчиной, который считал себя, по меньшей мере, принцем.

И тут же — простые, уютные мелочи, за которые цеплялось сердце: кот с удочкой удачи и красная фланелевая пижама в клетку. Это были артефакты студенческих лет, молодости, поры влюбленности — того зыбкого времени, когда ощущение зарождающегося счастья и перемен казалось вечным.

Да, тогда она была уверена, что все мимолетные увлечения — лишь прелюдия, пролог, начало чего-то бОльшего, глубокого, осмысленного. Предвестники настоящей Истории Любви, той самой, с большой буквы.

Со временем Кристина поняла, что эти события юности и были тем всем, о чем она мечтала. Небольшой, но яркой главой чувственного наслаждения, которое случается между мужчиной и женщиной, когда вспыхивает пламя и весь мир сужается до двух силуэтов. Какими яркими были романы и их герои! Как она любила периоды, когда бездумно и без сожалений можно раствориться в человеке, чувствовать и изучать, ловить взглядом каждое движение и влюбляться в незначительные, а потому самые важные мелочи. И как невыносимо просто, оказывается, было расставаться с каждым из них, оставляя легкое послевкусие.

Некоторым людям просто не суждено остаться рядом навсегда. Не всем суждено держать морщинистую руку партнера через пятьдесят лет. Многие, кто встречался на ее пути и задерживался на нем по не всегда понятной причине, в какой то момент уходили, растворялись в пространстве и в волнах своей судьбы. И помнила она не всех. Только тех, кто приходил, чтобы показать мир таким, каким она никогда не увидела без них. Тех, с кем открыла новое в себе.

Зачем она все это помнит?

Почему не избавляется от воспоминаний и эмоций прошлого, не ненавидит, а напротив, хранит, как что-то важное?

Порыв холодного воздуха, словно невидимый гость, ворвался в комнату и коснулся лица Кристины. Она потерла свои красивые руки, отметив про себя с легкой иронией, что жизнь ее была, пожалуй, слишком легка. И оттого немного грустна. Что-то не произошло в нужный момент. Или произошло не так.

Сквозняк запустил Рудольф. Он вошел в темную комнату, оставив дверь приоткрытой, и опустился на кровать рядом:

— Решила отдохнуть от родителей и болтовни дочери? — тихо спросил он.

— Мамы не нуждаются в отдыхе от детей, ведь так говорят? — грустно улыбнулась Кристина. — Скорее им нужен отдых от ответственности.

Он улыбнулся, словно это была одна из тех милых женских шуток, которые не требуют понимания.

Кристина машинально закрыла коробку, которую держала в руках, поднялась и убрала ее на верхнюю полку, подальше от посторонних глаз.

— Яна с дедушкой наигралась в шахматы и бабушка собирает всех на чай?

— Точно, и то и другое.

— Идем?

Рудольф тихо хмыкнул, потянулся всем телом и вместо того, чтобы подняться, нарочито небрежно откинулся на кровати, демонстрируя, что никуда не торопится.

Кристине не нужно было поворачиваться, чтобы понять его настроение: она знала мужа наизусть, чувствовала на расстоянии руки. Знала, что он сейчас скажет, и щемящая скука уже подкрадывалась к сердцу.

— Кстати, — проговорил он, как будто мысль только что посетила его, — не оставить ли Яну и куда-нибудь прогуляться?

— До домашнего кинотеатра? — улыбнулась она, поворачивая голову и корпус так, чтобы предстать красивым темным профилем на фоне светлой двери. — Родители не согласятся, ты же знаешь. Пойдем.

И добавила:

— Может посмотреть что-то красивое после отбоя.

С этими словами и легкой улыбкой она вышла из комнаты. Рудольф последовал за ней, добавляя с ноткой деланного энтузиазма:

— Если не уснем раньше.

Кристина пожала плечами, потому что знала: так и будет, даже без всяких "если". Она много раз говорила почему. Или пыталась сказать.

Свет гостиной резанул по глазам после полумрака спальни. Мама звенела фарфором, расставляя чашки венгерского сервиза, в воздухе смешались ароматы свежезаваренного чая и покупного пирога с лимоном. Это была её маленькая, тщательно оберегаемая традиция.

После рождения детей, ее мама, Капитолина Павловна, оставила работу, чтобы посвятить себя семье и дому. Десятилетия она создавала уют, воспитывала Кристину, принимала гостей отца — важных деятелей науки и робких студентов, регулярно посещала церковь, но так и не научилась печь. Её кулинарный репертуар состоял всего из четырех коронных блюд: тартины с козьим сыром и инжиром; лёгкий крем-суп из спаржи; филе-миньон с соусом пуавр; коктейль "Белый Негрони" — он казался ей более утончённым, чем оригинал.

По происхождению мама Кристины была немного француженкой — по линии бабушки, чьи предки бежали в Россию еще в девятнадцатом веке. Возможно, именно эта семейная легенда вдохновила Нору, старую знакомую матери, доверить ей первый этаж своего неожиданного наследства. В начале девяностых родители Норы, в духе авантюрного романа, выиграли в казино часть здания на Третьей линии Васильевского острова — и почти сразу «проиграли» в нем жизнь, оставив дочери лишь стены и горькую память.

Уезжая за границу, Нора передала ключи маме. Так появилось «Chez Élise» — место с эклерами и воздушным буше. Почти сразу после открытия, когда бразды взял на себя отец, кафе неуклонно превращалось в нечто иное. Василий Анатольевич, отец Кристины, быстро избавился от всего лишнего — от тяжелых портьер, антикварных безделушек и капризного меню, словно вычищая саму душу этого места ради сухой и бесперебойной прибыли.

За обеденным столом отец заговорил о делах: он решил передать Кристине управление кафе. Сейчас «Chez Élise» имело славу простой студенческо-профессорской столовой. Оно выглядело подчеркнуто скромно, со скучным меню на ламинированных листах, и казалось странным, почти случайным гостем в таком элегантном здании. Это было идеальное место для тех, кто ценил предсказуемость и хотел быстро утолить голод, не задерживаясь на неудобных венских стульях, — полная противоположность той французской уточненной роскоши, с которой всё когда-то начиналось.

— Тогда я его обновлю. Мне хочется управлять чем-то ароматным, красивым, европейским и концептуальным, — рассудительно проговорила Кристина, слегка оторопев, что сказала это вслух.

Мама, разливая чай по красивым фарфоровым чашкам, иронично улыбнулась. Это прозвучало так, словно речь шла не о старой столовой с котлетами, а о покупке нового шарфа Hermès.

Кристина, подставляя чашку для чая и блюдечком для пирога, почувствовала укол совести. Это выглядело неуважительно по отношению к родителям, которые были заботливыми, добрыми, образованными, справедливыми и по своему успешными людьми. В отличие от неё. Папа, например, весьма гордился честным соотношением цены и качества в кафе, отсутствием наживы на коллегах и при этом неизменно положительным балансом на счету. Ему, вероятно, было нелегко принять решение отдать ей это место, этот его маленький, но гордый проект.

— Да, да, — кивнул отец, вероятно, услышавший не все сказанные дочерью слова о её кулинарных концепциях.

Для него «концепции» существовали в области фантазий, в то время как счета за электричество были реальностью. Он, как обычно занятый своими мыслями, но словно вспомнив важное, добавил:

— Нора так и сказала, продлевая контракт: «С условием новой вытяжки и зеленого салата в меню». Дело решенное.

Кристина вспомнила, как в прошлый раз отец особенно сокрушался, что ее жизнь «ненормальная», что она должна «чем-нибудь заняться», а не «болтается без дела». Она тогда, разумеется, поддержала его идею, с энтузиазмом рассказала, как скучает по проектам, дедлайнам и выставкам с прошлой работы. Хотя именно сейчас тратить свое свободное время на развитие бизнеса ей хотелось меньше всего.

Привычка быть вежливой порой обходилась дорого.

— Нора ждет тебя завтра утром у себя, — произнесла мама и, чуть помолчав, тихо добавила. — Нора живет в том же доме. Прямо над кафе.

Кристина, вспомнила, что для их круга, для людей, унаследовавших определенные привычки, место жительства и место работы значили больше, чем просто адрес или должность. Это было частью незримого кода, определявшего судьбу. Тем, что не обсуждается, а просто принимается, с легкой грустью или тихим согласием.

— Конечно, папа, я подойду. Спасибо,— Кристина благодарно поцеловала морщинистую, с резкой щетиной щеку отца.

Это тоже было частью их неизменного ритуала.

Уже надевая пальто в прихожей Кристина увидела мамино кольцо, тонкое золотое с одним скромным, но ярким изумрудом. Она помнила его, помнила как любила примерять этот зеленый огонек на себя в детстве.

И ей вдруг стало любопытно.

Кристина только сейчас осознала: за все и годы она не задумывалась, почему кафе управляет отец, ведь оно было отдано под присмотр матери. А сейчас этот вопрос не давал покоя.

Почему право распоряжаться этой «французской мечтой» так легко перешло к нему в руки?

И Кристина, мучимая догадками, дала себе обещание обязательно узнать, почему мама так послушно отступила в тень. Ответ, возможно, таился где-то между ароматом чая и этим её легким, тихим согласием.

В машине Рудольф рассеянно включил радио, музыка в модном лаунж стиле заполнила пространство. Кристина привычным движением немного приспустила стекло и вдохнула свежий воздух.Принято ругать городской воздух, но для нее это была прохлада и возможность сделать вдох.

В голубом свете приемника она машинально стала рассматривать свою руку — длинную, холеную кисть. Она водила пальцем по едва заметным жилкам, которые под кожей сплетались в узор, напоминающий — как ей подумалось в мимолетном приступе сплина — ее собственную жизнь. Но нет, это было слишком драматично. У нее было прошлое, о котором она не жалела, были дети, которых она любила, был этот новый проект. Чувство выполненного долга успокаивало. Но где-то между удовлетворением и равнодушием таился вопрос, на который не было ответа: было ли это счастьем? И имело ли это вообще значение в десять часов вечера.

Они ехали быстро. Яна дремала на заднем сиденье, погрузившись в музыку из наушников. Притихший после дождя город скользил мимо размытыми огнями.

— Вот я думаю, — небрежно бросил Рудольф, — почему я езжу так быстро? Наверное, просто разыгрываю из себя молодого и рискового.

Кристина промолчала. Он и былмолодым человеком — легким, беззаботным, даже несмотря на эти два года разницы в паспорте. В их странном альянсе она всегда ощущала себя старшей, той, кто подбирает алгоритмы для жизни, кто несет неделимый груз неизбежных ошибок. Он не мешал ей решать, но и не участвовал. Все это казалось ему пустяками, делами на пять минут, не стоящими ни усилий, ни, тем более, поддержки.

Так и возник этот идеальный дисбаланс, эта тихая гармония отсутствия взаимной заботы. Каждый сам за себя, но в одной машине, рвущейся вперед, в которой подчас нужно было приоткрыть окно, чтобы не задохнуться.

Кристина мельком взглянула на мужа, на его беззаботный вид. Она почувствовала знакомое, мимолетное раздражение, которое тут же уступило место усталой меланхолии. Как было бы удобноплыть по течению, как он, не просчитывать каждый чертов шаг. Позволить кому-то другому взять на себя этот вечный, такой старомодный груз ответственности.

Но, конечно, этим кем-то другим могла быть только она сама. Неидеальная дочь. Возможно, идеальная жена. Которая делает все как нужно.

Иронично.