17

Юля остается без пары недолго.

У нас в компании (мои родители, Юля и две супружеские четы) появляется некий Витя из Прибалтики. Он здесь с дочкой, но без супруги. Дочка на три года младше меня и, следовательно, не представляет романтического интереса.

Одинокие или временно одинокие мужчины не в первый раз попадают в наш маленький круг, причем это как-то связано с Юлей, живущей по своим собственным законам. Мы уже проводили время с Аланом, туповатым красавчиком из Москвы. Родители говорят, что ему «только одного надо». Алан заметно моложе мамы с папой, он круглолиц и прекрасно сложен. Возможно, у него есть неосязаемые (или осязаемые?) достоинства, ускользающие от моего внимания. К моему удивлению, например, все взрослые сходятся на том, что он поразительно похож на прославленного эстрадного сердцееда, чье пение только что приводило меня в экстаз на балконе Дома творчества. Получается, Алан тоже должен быть сердцеедом.

Витя, в отличие от Алана, не слишком привлекателен, зато чрезвычайно умен. На вид он худощавый, сутулый, с грустными глазами. Выпрямляя спину, он становится выше ростом, чем папа, в котором почти метр девяносто. Его длиннющий тонкий нос, в просторечии именуемый шнобелем, должно быть, тянет вниз голову своего хозяина, превращая его в грустное подобие вопросительного знака размером с человека. И этот нос, и черная Витина шевелюра безошибочно указывают на то, что наша маленькая компания состоит, как принято выражаться в империи, из лиц еврейской национальности.

Один из этих молодых людей всегда присоединяется к нам с утра, а вечером уходит гулять с Юлей. При этом они ухитряются никогда не пересекаться. Мы встречаем Алана (или Витю – заранее не скажешь) в конце белого забора, где сокровенный рай для здорового загорания голышом сменяется общедоступным городским пляжем. Соответственно, и непроницаемый для взгляда забор-жалюзи переходит в обычную ограду из штакетника. В поисках еще одного урока житейской мудрости от реальных людей я мысленно разделяю пляж на три зоны.

Ближе всего к забору и дальше всего от моря лежит широкая полоса раскаленного серого песка, температуры тлеющих углей. Эта зона, самая большая и наименее населенная, посвящена волейболу (играют в основном мужчины), а также пикникам и выпивке (с участием обоих полов). Волейболисты бывают всех возрастов. Те, кому лет двадцать-тридцать, щеголяют мощными бицепсами и рельефными животами, предметом зависти растущих пятнадцатилетних мальчишек вроде меня. У тех, кому за тридцать, уже формируется брюшко; иные животы, нависшие над облегающими плавками, могут и испугать неподготовленного зрителя. Все игроки, независимо от возраста, то и дело бегают через пляж к морю, чтобы окунуться.

А вот зрители их игры, проводящие время за едой и выпивкой, к воде совершенно равнодушны, словно их пляжные полотенца расстелены не на горячем песке, а на зеленой лужайке где-то на родном севере. Чтобы подчеркнуть свое презрение к морю, мужчины носят не плавки, а длинные брюки (ни в коем случае не интеллигентские шорты!) и белые майки. Поскольку пользоваться солнцезащитным кремом зазорно для настоящего мужика, их неприкрытые руки и шеи приобретают цвет вареных раков.

Что до женщин, то под влиянием легкомысленной курортной атмосферы все они облачают свои телеса в купальники. Неприкрытые участки кожи у них иногда того же красного цвета, что у мужчин, но чаще напоминают цвет розовых фламинго. Как же им далеко до Милен моих снов, осторожно ступающую легкими босыми ножками по белой гальке!

Надо сказать, что стыдливые северные курортницы не до конца следуют пляжной моде, а именно – носят только нижнюю часть открытых купальников вместе со своим обычными блузками, комбинациями и массивными лифчиками из искусственного шелка – не розовыми и сиреневыми, как дома на севере, а кремовыми или серыми, под цвет южного песка. Женщины покрупнее предпочитают закрытые купальники, но подходят к ним творчески: скатывают верхнюю часть с плеч, так что лямки висят по бокам, и заменяют ее привычным тяжелым бюстгальтером.

Не обращая внимания на разбросанные полотенца и одеяла, усыпанные людьми, кусками курицы и бутылками грузинского вина, я сразу прохожу к средней зоне, покрытой бесчисленными рядами деревянных топчанов и защищенной от солнца высокими деревянными навесами. Носить атласные бюстгальтеры здесь как-то не принято. Мы с родителями предпочитаем именно эту зону, отведенную для мужчин-гипертоников, женщин противниц загара и их детей, иными словами – для отдыхающих среднего возраста из среднего класса. Мама с папой проводят здесь бо́льшую часть времени, играя в карты, лишь изредка посещая морскую зону – галечный пляж при волнах.

В реве прибоя различается клацание сталкивающихся камешков, влекомых полупрозрачными волнами. Дети всех возрастов с посиневшими от переохлаждения губами неустанно окунаются в волны, не обращая внимания на родительские угрозы типа «Утонешь – убью!». Те, кому больше десяти, к которым принадлежу и я, носят взрослые облегающие купальники и плавки, оставляющие резкую границу загара (чем резче – тем лучше). Те же, кому десяти еще нет, облачены только в трусики; зачатки грудей девочек на разных стадиях развития открыты солнцу, поскольку это «полезно для здоровья». Ни у кого из девочек они не начинаются с боков, что ставит под сомнение Сережины байки про Надю. Да и существует ли он вообще (думаю я) этот сказочный потайной глазок, через который он якобы наблюдал женскую раздевалку?

18

Юля смотрит на Витю тем самым взглядом. Пускай она и не складывает губки бантиком, как Надя, но сути это не меняет. Мне пятнадцать, но я уже неплохо научился разбираться в механике этого явления.

Примерно так: Юля садится на топчан боком к Вите, опускает подбородок и смотрит на него из-под своей великолепной соломенной шляпы, которой гордилась бы сама Софи Лорен. Она одаряет его загадочной улыбкой изысканной женщины, кандидата наук. Я уже достаточно взрослый, чтобы различить дам с ученой степенью.

Посылая Вите этот взгляд, Юля еще время от времени меняет позу, причем так, что ни ее кавалер, ни я не можем на нее непроизвольно не глазеть. Вот она выпрямляет спину, пристально смотря на свою не самую юную грудь, полускрытую от нас бирюзовым купальником в синих ирисах, окруживших оранжевый экзотический цветок. Мы с Виктором завороженно следуем за ее взглядом и утыкаемся глазами в этот самый цветок. Это потому что открыто рассматривать Юлино декольте в иной ситуации было бы неприлично. Потом Юля медленно-медленно сгибает свою вытянутую левую ногу и выпрямляет согнутую правую; послушно, Виктор и я переводим взгляд на ее ноги. Через некоторое время этот маневр повторяется в обратном порядке, а затем Юля снова любуется своей грудью. Оторваться от этого элегантного представления невозможною.

На Витю она действует, как гипноз, а мой интерес гораздо неоднозначнее. К чарам Юли я, честное слово, решительно безразличен. Мое любопытство к ней скорее художественное, поскольку с недавнего времени в каждом человеке, включая рафинированную Юлю, я вижу мишень для возможной засады с фотоаппаратом.

Юлия замужем, Витя женат (размышляю я, наблюдая за ничего не подозревающей парочкой-мишенью). Мои родители, близкие друзья Юли и ее мужа Арона, высокорослого крепкого весельчака, увидав признаки ее измены, ролью молчаливых наблюдателей никак бы не ограничились. Я живо представляю себе крики гневного Арона, рыдания нашей лже-Софи Лорен и обоюдное битье посуды – все, как в итальянских фильмах. Мысли эти я от себя гоню. Нет-нет, у Юли с Витей просто завязывается дружба, больше ничего, а там посмотрим.

«Вить, передай мне книжку, пожалуйста», – мелодично говорит Юля, чаруя своего ухажера не только взглядом и позой, но и голосом. Витя слушает свою «Спидолу», дефицитное портативное радио производства идеологически ненадежной Латвии, покуда его дочка в трусиках плещется в море. Глубокий голос Юли звучит ниже обычного, в нем слышится как бы мурлыканье, и он напоминает мне достопамятную Bésame Mucho в женском исполнении. Почувствовав, что действие приближается к апогею и складывается в мишень, я извлекаю из-под пляжной сумки спрятанный там фотоаппарат.

Не глядя в видоискатель, я нацеливаю камеру на Юлю и выжидаю идеального момента. Я слежу, как загипнотизированный Витя опускает свое радио и смотрит на Юлю. Я провожаю взглядом, как он, окончательно завороженный, встает, придвигается поближе к ней. Я вижу, как Виктор достает книгу из пляжного полотенца и, словно лунатик, склоняется к Юле. Взяв у него книжку, она встречает его взгляд. Остановив мгновение, я и нажимаю на курок.

19

Сегодня вечером Юля и Виктор придут к нам на балкон океанского лайнера «Творчество» послушать концерт знаменитой эстрадной певицы родом из Польши. Элегантная, тоненькая звезда мне нравится: она похожа на темноволосую польскую версию француженки Милен. Впрочем, и Польша, и Франция – места чужие и недоступные, что в Москве, что здесь, среди олеандров и магнолий. Одно слово – заграница.

У прекрасной француженки-полячки поразительно низкий голос, однако не хриплый и страстный, как у Юлии, или у исполнителя Bésame Mucho, а бархатистый, мягкий и даже беззащитный. Я в полном от него восхищении и жду не дождусь этого концерта. Заняв места, я сбегаю с балкона по пяти лестничным пролетам, перепрыгивая через две, a то и три ступеньки.

Пытаясь отдышаться, я бреду домой по кипарисовым аллеям ботанического сада, невольно читая непонятные, но завораживающие латинские названия экзотических растений на табличках. Солнце светит так сильно, что тень в саду кажется еще гуще, и когда, ослепленный, я захожу в тенистый участок аллеи, то не сразу вижу, как Юля с Витей целуются на садовой скамейке рядом с его замечательным транзисторным приемником. У меня все еще имеется возможность отступить на безопасное расстояние незамеченным! Подглядывая за парочкой, я с грустью обнаруживаю, что целуются они неумело, даже как-то по-детски, не то что Жан Маре и Милен – и тут же ретируюсь, размышляя об уникальных особенностях Юлиной морали.

Я прихожу на балкон заранее, а родители припаздывают. И внизу, и на балконе куда меньше публики, чем на выступлении сладострастного певца в черном смокинге. Свет гаснет, снова загорается, и хрупкая певица начинает с легким акцентом исполнять мою любимую песню про лето. Слова, понятно, дурацкие, но голос, ах, какой голос, полный такой сладкой тоски, что хочется погрузиться в нее и уплыть неведомо куда.

 
Ты со мною, ты рядом со мною,
 
 
И любовь бесконечна, как море,
 
 
И солнце светит, и для нас с тобой
 
 
Целый день поет прибой!
 

Этот голос зачаровывает меня не меньше, чем утренние взгляды и позы Юли. Жалко, что на самой середине песни рядом начинают рассаживаться мои родители и Юля с Виктором. Юлино платье еще искуснее, чем обычно, скрывает недостатки ее фигуры. Теперь слева на меня накатывает запах маминых цветочных духов, а справа – мускусное благоухание, исходящее от ее подруги. Безуcпешно пытаясь вернуть рассеянные чары, я продолжаю слушать.

 
Прозрачное небо над нами,
 
 
И чайки кричат над волнами,
 
 
Кричат, что рядом будем мы всегда,
 
 
Словно небо и вода.
 

Когда песня кончается, публика внизу разражается неистовыми аплодисментами, а окружающие меня избранные сохраняют олимпийское спокойствие, зная, что звуки их рукоплесканий все равно не донеслись бы до певицы. Зал затихает, музыка возобновляется, волшебный голос, усиленный динамиками, вновь наполняет воздух, и океанский лайнер опять пускается в ночное плавание по звездному южному небу.

Между тем Юля рядом со мной как-то странно ерзает, сильно мешая мне плыть, так сказать, по волнам светлой печали и наслаждаться вокальным искусством. Более того, ее импортное платье при этом издает противный шелест. Уголком глаза я четко вижу ее в профиль (и привычно отмечаю его сходство с Софи Лорен), за которым скрывается Виктор. Не поворачивая головы, я направляю любопытный взгляд исследователя вниз и вправо.

Ха! Назойливый шелест, оказывается, исходит от руки Вити, которая гладит Юлины коленки, едва прикрытые платьем. А ерзает мамина подружка оттого, что противится попыткам своего ухажера либо задрать ей платье, либо засунуть руку под подол. Я вижу, как ходит вверх-вниз широкая мужская рука в крупных венах, которые под резким светом фонаря под лайнерской крышей кажутся выпуклыми. А Юлины нежные ручки приходят в движение лишь изредка, чтобы предотвратить нарушение некоей невидимой границы.

Вокальное искусство, со всей его сладкой тоской, вдруг становится мне, как говорится, по барабану. Весь мой внутренний мир сводится к Юлиным коленкам, мужской руке в резком свете фонаря и шелесту ткани. Все мои чувства сосредоточились в краешке глаза, в ушах, ставших натуральными радарами, и в мышцах шеи, которые не дают мне повернуть голову, чтобы не пропустить ни секунды сражения за подол Юлиного платья. Мужская рука поглаживает женскую коленку, время от времени упорно пытаясь подняться повыше, а решительные женские руки предотвращают эти попытки. Действие продолжается достаточно долго, чтобы я успел поразмышлять над его значением.