Подрывается, конечно, не так сразу и не на все, что движется и шевелится рядом. Однако стоит все же правильно понимать, что в пятьдесят пять лет, после трех браков и сопутствующих им разводов, еще большого количества разных отношений между ними, новизна и восторги от межполовых связей уже заметно притупились и успокоились.

«Не четырнадцать лет все-таки, уже все прошел и все испытал на своем жизненном пути».

Однако, что-то не так с моим телом, я хорошо чувствую, да еще сами руки — как тонкие прутики. Совсем нет мяса, а я его накачиваю в местной качалке в ДК «Строитель» уже несколько лет подряд. Обычно посещаю зал пару раз в неделю и немного даже горжусь хорошо прокачанным трицепсом. Который так приятно показать и дать потрогать какой-нибудь привлекательной знакомой.

«Да уже просто знакомой, стоит сделать себе скидку на солидный возраст», — снова усмехаюсь я.

Которые уже все менее привлекательны, к сожалению. Впрочем, как и я сам — не Ален Делон, однако все так же не пью одеколон. Больше по вину итальянскому ударяю, стал уже в нем настоящим специалистом средней такой руки.

— Неужели я пролежал несколько месяцев в коме, раз руки так похудели? — возник закономерный вопрос к самому себе. — И живот пропал начисто, вместе со всем жирком.

Ничем иным я подобную метаморфозу объяснить не могу, только долгим постельным режимом с искусственным питанием, что потерял все мышцы и еще килограммов двадцать веса.

Если не больше потерял. Заодно объясняется мое нахождение не в палате и странная потеря веса, кто же тогда может ухаживать за мной? Родители точно не потянут физически, только если нанимают кого-то меня ворочать, что вполне вероятно.

Правда, никакие пролежни совсем не чувствуются, а они должны бы начать образовываться при большом сроке бесчувственного лежания. Да еще попахивать от меня должно совсем по-иному, как от тяжелого бесчувственного тела, которое на руках в туалет не отнесешь и в ванне ни за что не вымоешь дочиста.

Но памперса на мне точно нет и пахнет белье вполне нормально, органы обоняния отчетливо сигнализируют об этом. Нос нормально так продышался, я хорошо снова чувствую запахи, которые пропали, так и не вернулись почти полностью после коровавируса.

Однако все подобные мысли сразу вылетели из головы, когда я потер лицо и глаза.

Вот тут сразу стало понятно — что-то не так в королевстве Датском! Что-то совсем не так, насколько я себя помню!

Если я лежачий — вряд ли окажусь идеально чисто выбрит, но никакой растительности или жесткой щетины под ладонью не чувствуется. А она должна быть, если меня недавно побрили, обязательно должна, так тщательно не выбреешь сам себя. Тем более так не сможет побрить бесчувственное лицо лежачего больного совсем посторонний человек.

«Нет, — поторопился я, — теперь понятно, какая-то чахлая растительность имеется на щеках и скулах, весьма длинная и редкая».

Я довольно долго тянул с началом бритья, отмахивался от замечаний учителей и подколок трудовика с надоедливым физкультурником. Почему-то взрослые дядьки очень любят по такой теме пройтись, хотя, какое их вообще собачье дело, что там у меня на лице? Мы же еще в средней школе учимся, а не в советской армии живем по уставу.

Я сразу же решительно откинул одеяло и сел, решив проверить физическое состояние тела, спустив ноги на пол и ощутил под ногами ковровую дорожку. Вокруг по-прежнему стоит полная темнота, через шторы не пробивается никакого света.

«Главное, никакого головокружения у меня нет, проблем с перемещением из лежачего положения в сидячее не появилось. Что очень радует после произошедшего на рыбалке, просто несказанно радует».

Зато по улице проехала машина, громыхая ковшом по асфальту, а до этого стояла сплошная тишина, примерно минут пятнадцать никто не проезжал мимо. В полной тишине вокруг я бы услышал обязательно. Странное вообще дело, ведь теперь ведь машины шмыгают за окном, просто не переставая.

«Ну, если только глубокая ночь, часа два-три, тогда наступает какое-то затишье в поездках. А кто сказал, что сейчас не такое самое время?» — спрашиваю я себя.

Сел и понял, что с координацией у меня все в порядке. Но само движение получилось у меня как-то слишком просто, как давно уже не получалось из-за совсем другой массы тела, ведь однозначно приходилось прилагать побольше усилий.

Я сижу на знакомой мне с детства кровати, узком раскладном кресле, на котором прошла вся моя молодость до поступления в военное училище. Да, знакомое синтетическое покрытие, закрывающие голову с обоих сторон подлокотники, только его уже лет тридцать, как выкинули на свалку, такое самое кресло кирпично-коричневого цвета.

И купили раскладной диван взамен.

Его не должно оказаться здесь, но голову не обманешь, когда имеется знакомое тактильное ощущение синтетической обивки под съехавшей простыней. Сижу своей задницей я именно на нем, даже нагнулся и нащупал в темноте среднюю ножку самого кресла. Ножка оказалась на месте, где должна стоять по жизни.

Да еще само узкое кресло не может оказаться ничем другим, больше я подобных узких кроватей в своей длинной жизни не помню. Кровати-полуторки помню, несколько штук попалось, самое неудобное спальное место для начала романтической совместной жизни. Когда еще все равно, на чем лежит твоя подруга, лишь бы просто лежала.

После чего я сразу же встал, убедился, что меня не шатает, дошел до двери на балкон мимо шкафа, отодвинул занавеску и выглянул на улицу.

Да, передо оказался мной тот самый вид, которым я любуюсь уже примерно с тысяча девятьсот семьдесят второго года, когда наша семья въехала в данную квартиру. Правда, тогда под окном росла целая березовая роща, а за дорогой бродили толпами лоси.

«Тьфу, какими толпами? Стадами они тут паслись, однажды кто-то из взрослых умников понавешал на деревья красных флажков, а мы веселой гурьбой гоняли стадо лосей мимо самих флажков целый час», — вспоминаю я детство.

Прямо, как бессмертные ситхи какие-то… Хорошо, что телят в стаде не оказалось, а умные животные снисходительно отнеслись к галдящей надоедливой мелкоте, только покачивали здоровенными рогами укоризненно.

Когда-то наблюдал такую картину каждый день, теперь же только тогда, когда приезжаю в гости к родителям, правда, давно уже у них не оставался спать.

«Мы так с папкой хорошо выпили, что ли? Такое дело немного объясняет происходящее, что я ничего не понимаю и вижу странные сны», — высказываю первое предположение.

— Наверно, я у них заночевал, — решаю я, забыв на время про кресло из далекого прошлого и небритое лицо с тонкими руками.

Впрочем, зачем мне здесь спать, когда до моей квартиры пятнадцать минут пешком. Дома любимый компьютер с новостями и танчиками, а я люблю ходить ногами, пусть по ночному городу, да с той же машины почти никогда не слезаю. Как сел на первую в девяносто четвертом году, так и не слезаю, поменяв их не одну сотню под своей бывалой задницей.

Но и перепить я тоже мог, много-то мне не требуется, не та конституция к алкоголю по жизни. Однако ни привкуса во рту, ни знакомого чувства ослабевшей координации после выпивки не имеется, такое я точно чувствую.

— Значит, точно не пил ничего, — сказал себе почему-то незнакомым тонким голоском.

И тут я понимаю, что серьезно туплю сейчас, наверно, все-таки выпил лишнего или с головой все же есть какие-то серьезные проблемы.

Ведь на балконе тоже густо лежит снег, а откуда он может лежать, когда родители уже лет пятнадцать, как закрыли весь балкон пластиковыми окнами и панелями наглухо. Поэтому снег теперь здесь не должен появиться даже теоретически.

Нет, балкон полностью открыт всем ветрам, а я отчетливо понимаю — что-то здесь явно не то и не так обстоит.

«Отсутствие щетины, тощие руки и грудь, старое кресло из прошлого, пропажа застекленного балкона», — перечисляю я себе имеющиеся сейчас странности.

Еще теперь я чувствую, что балконная дверь снизу очень неплотно прилегает к косяку, на босые ноги сифонит ледяным воздухом с улицы.

— Как это было раньше, — невольно вспоминаю я те времена, когда балконная дверь была из дерева, советской такой конструкции, а не гладкая пластиковая.

Как я чувствую ее под рукой именно сейчас.

Теперь я уже не хочу дальше задавать себе вопросы, на которые не получаю никаких ответов. Поэтому сразу же шагаю из комнаты, попадаю в знакомый темный коридор. На ощупь нахожу тройной пакетник выключателя и нажимаю крайнюю клавишу, которая предназначена именно для ванной.

Распахиваю дверь ванной и щурюсь от не слишком яркого света спросонья.

Щурюсь и пораженно смотрю на свое отражение в зеркале. Вместо выше средней степени упитанности фигуры и широкого лица я вижу, причем, где-то гораздо ниже своего прежнего роста, немного перепуганное, смутно знакомое мне лицо тощего паренька с копной волос на голове.

Глаза постепенно привыкают к свету лампы над входом, а я отчетливо понимаю — или такой странный сон мне снится, или я вижу себя самого лет в четырнадцать-пятнадцать!

Щипаю себя за руку, потом включаю кран и старательно умываюсь холодной водой, чтобы побыстрее проснуться. Однако лицо подростка продолжает смотреть на меня из зеркала и не пропадает никуда. Только теперь оно стало мокрым, поэтому я тянусь за полотенцем к вешалке.

Моя широкая рожа не возвращается ко мне вместе с телом, а про трицепс и бицепс грешно даже спрашивать, да еще вешалка теперь расположена как-то высоковато для меня.

— Что же со мной случилось? — теперь быстрый ответ на данный вопрос меня очень интересует.

От потрясения я чувствую, что меня не держат ноги и сажусь на край ванны. Холодный край чугунной, неудобной ванны еще советского образца, зато такой устойчивый край.

«Как я превратился в подростка? Почему превратился и кому такое понадобилось? Как мне жить в новом старом теле? Где прежний хозяин самого тела?»

Панические вопросы бьются в голове и мешают сосредоточиться. Сначала я забыл в полном смятении о том, что видел раньше и решил, что вернулся в свое же время щуплым подростком, помолодев и потеряв в росте и весе.

Так я сижу и туплю минуты три, разглядывая тонкие руки и ноги, трусы давно забытого фасона, как мое внимание привлекает на полочке зубная паста Жемчуг, стилизованная под старину. Даже круглая коробочка зубного порошка имеется, еще очень неказистые зубные щетки и сборный бритвенный станок отца, никаких Жиллетов здесь нет в помине. Вижу пару больших бутыльков отечественного одеколона, которых уже не найти в продаже.

То есть я давно таких не видел, а раньше ими пользовался отец после бритья постоянно. Данную картину я давно уже позабыл, а вот сейчас внезапно вспомнил.

— Так это что? Я просто вернулся в прежнее тело и время, сейчас не две тысячи двадцать первый год на дворе? Если картина из прошлого оказалась перед моим лицом? Ведь даже ванный шкафчик не покупной, а самодельный. Его еще отец сам смастерил году в каком-то там дремучем семидесятом!

Я выхожу из ванной, зажигаю свет и иду на кухню, где вместо последнего, специально купленного для крохотной кухни хрущевки узкого холодильника «Беко» турецкого производства, вижу знакомо-допотопную «Свиягу».

— И в ванной стиралки «Канди» нет, а там только она может под раковину влезть, я же ее сам родителям подарил! — вспоминаю я запоздало.

Да уж какая там стиралка-автомат, по всему отчетливо видно, что точно не двадцать первый век на дворе!

— Так, понятно, я оказался не в своем времени, зато в своем старом теле, что гораздо проще для меня. Когда оно еще совсем молодое. А в каком все же времени? И какая здесь реальность? — на достаточно злободневный вопрос могут дать точный ответ газеты, которые отец постоянно покупает и читает, еще и меня подобным делом заразил.

Как раз на столешнице самодельного шкафа лежит пара таких изданий, я с трепетом в руках беру первую из них.

«Сейчас что-то точно решится, и я узнаю…» — становится немного страшно.

Реально, газета «Труд». И точно, как шутят уже давно, всего за три копейки, но я не смотрю особо на цену или содержание, меня интересует только дата на передней странице.

— Тридцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года! Среда! — я сажусь с оторопевшим видом на колченогую табуретку и потрясенно смотрю на свои худые коленки, даже близко не зная, что мне теперь делать.

— До появления Горби три с лишним года, до запрета КПСС еще почти десять лет, до января девяносто второго, когда отпустили в первый раз цены — больше десяти с небольшим, до августа девяносто восьмого — еще целых шестнадцать, почти семнадцать годков. До появления биткоина — двадцать семь лет, времени приготовиться еще много, до момента, когда лучше бы заранее скупить оптом все медицинские маски и санитайзеры в Питере и области — еще целых тридцать восемь лет, — понимаю я по своей старой привычке постоянно торговать.

Сейчас мне про какую-то торговлю думать рано, я еще восьмиклассник пятнадцати годков, но голова к ней уже хорошо подготовлена последними тридцатью годами жизни.