5

Здравствуйте.

Из-за несчастного случая рядовой Заболоцкий был отправлен в госпиталь, но уже идет на поправку, его жизни ничего не угрожает. Он напишет вам, как только сможет.

Юрий Щавелев, рядовой и армейский друг.

У Юры очень смешное лицо. Широкий вздернутый нос, мясистые губы, круглые щеки, делающие его похожим на маленького ребенка. С рыжим ежиком на голове он смотрится еще более нелепо, карие глаза огромные, как будто Юра всегда удивлен. Его брови выгорели на ярком солнце, по лицу рассыпаны веснушки табачного цвета.

Они сидят в убежище, Юра трет покрасневшие от недосыпа глаза, обнимает винтовку ласково, как маленького ребенка.

– Почему ты вернулся, а я – нет? – Он копошится в рюкзаке, вытряхивая на землю несколько человеческих голов. – Вот скажи, где тут честность? Поехали мы все вместе, а вернулась половина, и ты в их числе. А мы – нет.

Гриша смотрит на лица сослуживцев, головы свежие, будто только с тела срезанные. Предсмертная агония отпечаталась на них последней эмоцией.

– Зачем ты пришел? – Гриша чувствует болючий укол совести. Он знает. Но каждый раз спрашивает, как будто это происходит в первый раз.

– Ты нас не похоронил, хотя мы с тобой договаривались. Если умру я, то ты похоронишь меня, а если умрешь ты, то я тебя. Мать над пустым гробом, знаешь, сколько рыдала. – Он трет нос грязной рукой, на кончике остается серый след. – И ведь не чешешься. Даже не поминаешь. Лежишь в тепле, жрешь нормальную еду. Я так и не понял, зачем все это было.

Хочется как-то успокоить его, но это вызовет лишь новую волну агрессии.

– Ты сам говорил, что нас отправили воевать за мир, а не за какую-то из сторон. Хотя срочников не должны. – Тянет зубами заусенец, разодрав палец до крови.

– И что, наступил мир?

Гриша открывает глаза. Солнечный луч прокрался в комнату через плотно сомкнутые шторы, светит прямо в лицо, весело солнцу, наверное, издеваться над бедным старшим сержантом Заболоцким. Сон медленно тает в голове, оставляя лишь горькое послевкусие. Все, что осталось от Юры, это оторванная рука, остальных частей тела обнаружено не было. Впрочем, вряд ли старательно искали, иначе, может, и наскребли бы еще каких-то ошметков.

Война осыпалась угольным, переливающимся пеплом ярких, но черных воспоминаний. Вынужденное путешествие в мир вывернуло его наизнанку, сделав более понятным, но менее желанным.

За три дня спокойствия его личный список армейских мертвых друзей решил, что пора достучаться до совести через сны, жаль только, что нельзя объяснить самому себе, как с этим жить. Подсознание не понимает таких материй. Гриша переводит взгляд на часы. Половина третьего. Неплохо, неплохо. Поднимается нехотя. В квартире подозрительно тихо, значит, Толик куда-то свалил. Гриша все оттягивает момент их разговора о случившемся, а Лебедев не особенно горит желанием.

Удивительно. На кухне привычная мусорка: горы грязной посуды, запах подгнивших овощей из ведра, разбитые рюмки. Чего он тут делал, с водкой подрался? В холодильнике повесилась мышь. Ладно, с этой задачей справиться по силам. Всем своим существом выражая недовольство, Гриша одевается и выходит в декабрьский холод. В кармане находятся сигареты, значит, все не так уж плохо, как Цой пел. Он быстрым шагом добирается до ближайшего магазина, щурясь от яркого света. Нормально же все было, мерзкое серое небо с мокрой продрисью, нет, мороз и солнце, как у Пушкина. На двери висит объявление: «Требуются продавцы без опыта в советской торговле». Все чудесатее и чудесатее. Не то чтобы Гриша имел опыт в советской торговле, но опыт общения с этими профессиональными шулерами от мира мясного недовеса преследовал каждого жителя бывшего СССР. Там случайных людей не было, порядочные надолго не задерживались. Вместо привычной сорокалетней дородной Галины Падловны за прилавком сидит девочка лет двадцати, по виду ровесница. Улыбается приветливо, Гриша сначала глаза хочет промыть желтым снегом, не кажется ли? Нет, не кажется.

– С наступающим! Что для вас?

Твою мать, сегодня что, тридцать первое? Взгляд скользит с конфет на пельмени и обратно. Деньги нужно беречь, шут его знает, сколько работу искать придется.

– Конфеты. И пельмени. – Закусывает губу, щурясь. – А это что?

– Спрайт. Вы что, из леса? – сочувственно смотрит. Гриша кивает. Ну, в принципе…

– Из армии. Это вкусно?

Девчонка хлопает в ладоши и тычет пальцем в разные товары, начиная рассказывать о том, как это вкусно. Телевизор за ее спиной мигает, показывая криминальную хронику.

– Задержанные бандиты группировки «Уралмаш»…

– А жвачку я вам просто так дам. Грех не порадовать красивого солдата, – тепло улыбается. Гриша моргает. Деньги, точно. Это как будто другая вселенная. Может, и хорошо, что Cоюза больше нет…

На улице он раскуривает первую за трое суток сигарету и чуть не теряет равновесие от ударившего в голову никотина. И пакет какой красивый, с рисунком этого самого спрайта. Не дай себе засохнуть? Мертвяки слоган делали?

Дома он снова перемывает всю посуду, выкидывает мусор, только потом берется варить пельмени. Зеленая бутылка призывно стоит на столе, Гриша не может удержаться и пробует, зажмурившись. Почему это так вкусно? Схожие ощущения были, когда товарищ майор принес ему пепси-колу на день рождения, настоящее вкусовое откровение. Пельмени обильно сдабривает специями и майонезом. Что ж. Попробуем.

Это невозможно вкусно. Гриша чуть не плачет оттого, что забыл уже вкус еды; не армейское варево из сапога с кислым привкусом капусты, а нормальное, человеческое. Каждый пельмень жует долго, запивает газировкой. Дивный новый мир.

Анатоль возвращается к пяти, изрядно помятый и с чекушкой в руке. Ты вообще пить переставал хоть на минуту?

– Черносвитова встретил. Он нас на Новый год звал. – Садится напротив. – Что, наслаждаешься вкусовым букетом? И не тянет тебя блевать от сочетания кислого, сладкого и соленого?

Новый год, а подарков нет. Гриша мотает головой.

– Ты в армии не служил, не поймешь. Сейчас хочется все вкусы в одной тарелке смешать и жрать, чтобы успокоиться. – Достает из пакета конфеты в шоколадной глазури. – Хочешь?

Лебедев морщится.

– Не, спасибо. Диабет не хочу. Так что, мы пойдем? – Отпивает снова. – Я, видишь, на спиртовой диете. Очень советую, окружающая серость начинает играть всеми цветами радуги. – Достает пачку «Явы» из кармана. – А у тебя что?

Гриша кивает на пачку «Памира».

– Пойдем. Туберкулез в горах, как обычно, – усмехается. – У меня не так много денег после службы. Нужно придумать, куда идти работать.

– Фу, – Анатоль морщится, – сдохнешь от них быстрее, чем пачку добьешь. Переходи на нормальные, ты больше не в армии. Прекрати на этом циклиться.

Гриша опускает глаза, вертит сигарету в руках.

– Не могу. Они мне снятся. Постоянно. И все, что было, снится.

Толя хмурится, открывает и закрывает рот, как будто подбирая верные слова.

– Это всего лишь сны. Мне кажется, тебе нужно пить успокоительные, тогда и сниться ничего не будет.

– Я чувствую вину, понимаешь? За то, что с ними произошло. И хоть это было не мне решать, я чувствую вину. Там… Там люди умирают, понимаешь? Дети. Они ни в чем не виноваты. И я это не остановил, я даже языка их не понимал.

Лебедев встает, заметно раздражаясь. Гриша не хочет его злить, но иначе не может.

– Это повод портить жизнь окружающим? Ты поэтому цирк с бабушкой устроил, признайся. Чтобы показать всем, как ты познал жизнь, мы-то ничего не понимаем. – Он обнимает себя руками.

– Я ничего не устроил, так было надо. Ты делаешь то, что нужно, потому что иначе не можешь. Я хоть что-то сделал правильно. Мне нужно чувствовать иллюзию контроля над своей жизнью, чтобы не сойти с ума.

– Ага, ты ж у нас главный страдалец. У тебя есть крыша над головой, бесплатная жратва, своя комната и какое-никакое будущее. А ты лежишь и показательно страдаешь. И знаешь что? Меня бесят такие, как ты. Ты ни хрена не сделал, чтобы что-то поменять, а ноешь так, будто все обязаны с тобой носиться. Будто все должны решить твои проблемы. Вот во время Второй мировой люди страдали, потому что в их дома летели бомбы, а ты просто зажрался и требуешь особого отношения. Попробуй ради разнообразия вырасти и решить все самостоятельно. Как тебе повезло, что ты все знаешь лучше всех, да?

Гриша откладывает сигарету, просыпав из нее немного табака.

– Никто со мной носиться не должен. Но мне тоже может быть больно. Боль, понимаешь, она разная бывает. Это не соревнование.

– Не соревнование. Кому-то всегда хуже, но нет, все будем Гришеньку от кошмаров спасать.

– Меня незаконно отправили воевать! – Подскакивает, сжимая кулаки и тяжело дыша.

– Какой же ты еблан. Мне звонили, сказали, что ты сам себя по тупости на учениях подорвал, а потом валялся в дурдоме и сказки рассказывал про мертвецов и героическое спасение воображаемых ребят. Что, скажешь, не было такого? Герой Белграда, блять, контуженый. – Толя сплевывает в раковину. – Я никому не скажу, чтоб не позориться.

Больница. Там была больница. Очень мутная, как будто за запотевшим стеклом. Но Гриша помнит плохо, только последнюю неделю, когда его перестали накачивать лекарствами. А вот воспоминания о войне очень яркие. Даже слишком. Может ли? Может…

– Я плохо помню больницу. Я не виноват, что ничего не хочу делать. Я не могу читать новости, мне от них плохо, я не хочу их слышать. Я хочу сделать вид, что ничего не было и ничего не происходит, и просто жить дальше. Проснуться от дурного сна. И от этого чувство вины только усиливается. А у тебя вечно этот сраный телевизор орет, даже с закрытой дверью слышно. – Нужно дышать, не время для драки.

– О, реальная жизнь тебе не нравится, мне так тебя жаль, сопли подотри. И не налегай на вафли. Раз на праздник позвали, значит, кормить будут.

Анатоль выходит, решив оставить последнее слово за собой. Его слова вызывают иррациональное жжение в груди, а чувство вины трансформируется в красную пелену перед глазами. Хочется убедить себя, что жизнь справедлива и люди заслуживают все, что получают после таких слов. Тише, дыши. Дыши.

Гриша с радостью вспоминал ужины у Володи, там всегда было чем поживиться. Церковь приносила в жизнь ее основателя достаточно отличной еды, которую трудно было достать даже со связями на рынке. Что вера с людьми делает! А на Новый год у Володи, может, даже рыба будет.

– А ко скольки? – кричит вслед.

– К шести, я еще вздремнуть успею. – Голос брата отражается от стен.

– Толь, я поговорить с тобой хотел. – Гриша идет следом, повисая на дверном косяке. – Ну мне кажется, что это важно и нам надо обсудить…

Лебедев машет рукой, поднимаясь со стула.

– Давай вечером, а? Там все равно кроме кагора этого блевотного нечего выпить будет. Послушаем про Бога, пожрем, телик посмотрим с обращением президента. Володя что-то лепетал про то, что Бог ему батю вернул, я не понял. Вроде помер он сорок дней назад, надо поддержать. Может, и на бабкины поминки чего вкусного принесет, а то с меня кухарка, как с тебя проститутка. И не начинай там свои военные темы, не позорь, – усмехается. Гриша кисло улыбается, помахав рукой. Вот и поговорили. Как вообще начать разговор о том, что случилось с бабой Шурой? И не в похоронах даже дело, а в том, что было до них. А еще Володя со своим Богом… Вечер обещает быть.

Пока Анатоль отсыпается и трезвеет, Гриша успевает принять душ, трижды проклясть газовый котел, из-за которого вода в хаотичном порядке переключается с кипятка на лед, и скурить три сигареты. Очень деятельно. Выкурил бы больше, размышляя о важности сегодняшней вечерней беседы, только Анатоль пробудился и отправился на кухню зажевывать вафлями похмельный смрад. Они выдвигаются ровно в шесть, опаздывая всего на десять минут. Тут идти-то…

Черносвитов выглядит отлично. Вот кто выспался и поел.

– Привет! – Володя улыбается широко, радостно. – Я так вас ждал. Помолимся вместе перед ужином? – Гриша с Толей переглядываются и немного неловко кивают. Конечно, помолимся, какие вопросы, мы же сюда за Божьей помощью пришли, а не за котлетками. Пока Гриши не было, в квартире сделали ремонт, стало даже как-то современно, что ли. В красном углу стоит икон двадцать, все золоченые, красивые, а лампадки какие, просто загляденье. Стол сервирован на четверых. Черносвитов крестится и заводит молитву, Гриша с Толей сидят с очень серьезными и одухотворенными лицами и думают о мясе. И о Боге немножечко, он же к столу послал.

– Слышал, у вас бабушка скончалась. Мои соболезнования. – Приносит с кухни долгожданные богоизбранные котлеты, салаты, суп. Черносвитов всегда был очень домовитым, повезет же его жене, весь стресс пускал в молитвы и готовку, благо, что дома всегда было из чего. – Но вы не переживайте. Мы и ее отмолим.

Гриша недоуменно поднимает брови, не отвлекаясь от накладывания еды.

– Отмолим, прости?

Анатолий молча жует, глядя в тарелку.