— Я не про УСЗ! — Шамиль шагнул ближе, навис над ней. — Ты какого хрена инициируешь сводный залп батареи, не дождавшись моего ответа! Ты вообще меня слышала? Я же сказал — жди. Три секунды в реальном времени — это чуть больше трёх минут в ускорителе. Три минуты, мать твою! Ты три минуты подождать не могла? Руки зачесались?

Он говорил, и его голос постепенно повышался. Бойцы в штабной машине замерли. Алексей, сидевший на диване, медленно убрал планшет и перевёл взгляд на Анну — в нём читалась тревога, но не за себя.

— Я и... ждала, — ответила Анна тихо, пытаясь взять под контроль голосовой аппарат и придать ему максимальную твёрдость и жёсткость. — Как раз те самые... три минуты.

— Но не дождалась! — рявкнул Шамиль.

Анна зыркнула на него. Под всплеском адреналина и злости, язык, кажется, принялся ворочаться быстрее. А «последофаминовая ломка» — начала отступать.

— Помнится... вы сами недавно... — выдавила она сквозь зубы, — изволили заметить... что тактические решения в бою я принимаю... самостоятельно. Потому что у меня есть ИИ... А у вас — нет.

— Тактические! — Шамиль навис ещё ниже. — Тактические, Анна, тактические! Но решение — искать дальше их Рой или атаковать наступающие колонны — это решение не твоё! И даже не моё! Существует ГШ и командование РВСН, ты не слышала о таких?!

— Но вы могли... сказать «нет».

— Чего?!

— Вы могли мне... ответить «нет». — Анна выдержала его взгляд. — А наступающие бригады... нужно было... как вы любите выражаться... мочить в сортире. Дело даже... не в уничтожении живой силы и техники... что пёрла в Жаховский выступ... И даже не в мести... за вчерашние Пахмут и Басов Яр. Просто на фронте... кроме Альбионского — появился и наш, Гардарийский Рой! Мы должны были показать это им! — Она посмотрела на Шамиля в упор. — Только в этом... в психологическом акте, в животном, первобытном ужасе перед нашей сокрушительной мощью, не уступающей их собственной — заключена единственная гарантия, что завтра... они не обрушат свой Рой... на очередной Пахмут или новый Жаховский выступ... Уничтожив десяток зачуханных пикапов из-под «Блох», да пару пустых грузовиков с «Мухами»... мы вряд ли достигли... бы такого эффекта. Зато выдали бы себя — точно так же!

— Концепция стратегического сдерживания, — поддакнул из своего угла Алексей. — Почему-то она всех успокаивает. Хотя это странно. Типа, как в Холодную войну между СССР и Колумбийскими Соединёнными Штатами, только с ядерным ОМП. Вас не бьют ногами лишь потому, что вы способны заехать по наглой харе в ответ. Причём с той же силой. А если нет — значит, можно безнаказанно бить. Даже нужно.

Шамиль злобно зыркнул на Шевченко и тот примирительно вскинул руки: молчу-молчу.

— Но он прав... — уже твёрдо заявила Анна. — Если вообще может существовать... какая-то гарантия возврата к прежней позиционной войне... то только эта — психологическая... Они должны были узнать, что у нас есть свой Рой... Должны были! И теперь они это — знают!

— Выходит, ты не дождалась моего ответа лишь потому, что я мог сказать тебе «нет»? — спросил Шамиль уже заметно спокойнее, хотя в голосе ещё тлело раздражение.

— Простите... — Анна склонила голову. — Вы могли приказать мне... и дальше искать их полк, не выдавая себя... Или вообще — просто ждать... Например, ответа Генштаба... А Збройные силы тем временем — беспрепятственно заняли бы Лалиновку с Новой Болтавкой... Они ведь пёрли через ЛБС... на броне и в автомашинах... То есть способны были пройти через сапёрные каналы и рассыпаться... уже через пятнадцать-двадцать минут... а может и раньше. Поймите... было не время для согласований!

Шамиль молча развернул к ней планшет.

На экране висело сообщение:

«ДА».

Временная метка — 09:51:58.

За секунду до её «пуска».

— Я это — понимаю. — Отрезал Шамиль. — А ты пойми, что людям, которые сидят с тобой в одном КШМ — надо доверять. Правда... признаюсь, я не думал о вашем с Лёшей «ядерном сдерживании». Просто, хотел отомстить этим ублюдкам за Пахмут. Ну и за Басов Яр, само собой. Да и вообще за всё. Точнее — за всех. — Он помолчал. — Мне ведь за пятьдесят. Ты не представляешь какое количество кадровых офицеров, погибших в этой войне... причём с обоих сторон, я знал лично. И пожимал им руку. Вот этой рукой.

Он поднял мозолистую ладонь. Ладонь была просто огромной.

Повисла тишина. Анна смотрела на экран, на две пиксельные буквы.

«Да».

Шамиль отвернулся, прошёлся по тесному отсеку, задевая плечом мониторы. Бойцы шарахались от него, как от заряженной гранаты.

— Я наружу. Ребята уже отцепляют оптоволоконный, как только закончим, надо уходить, а то наверняка скоро прилетит, — буркнул он. — У вас минуты три. Аня, сходи в туалет и воды попей, я тебе уже говорил.

— Шамиль... я...

— Отдохни. Трудно говорить с тобой, пока ты слова глотаешь.

Он распахнул дверь и спрыгнул наружу. Анна посмотрела в окно КШМ. Там кипела бешеная суета. Расчёты знали своё ремесло и без Шамиля. Отстрелялись — надо валить. А впрочем... после чудовищного истребления техники обоими «Роями» по обе стороны от линии соприкосновения, кроме них с Шамилем, в огромном радиусе вокруг не осталось ни ПВО, ни РСЗО. А главное — дронов, которые могли бы осуществить наведение. Так что может и есть у них время убраться без лишней спешки. Впрочем, точно об этом не скажет никто. Есть ведь — и спутники с авиацией.

Анна снова переключилась на виртуальную карту. Потом на индивидуальные камеры своих «Роз». Кроме гипотетического ответного удара противника её интересовало кое-что ещё.

«Роза-3», барражируя уже на исходе отведённого времени, послушно скользнула ниже, на пятьсот метров, проходя над недавним полем боя. Точнее — над недавним полем побоища.

Анна увидела что хотела.

Пиксельный мир остался на месте — белые линии на чёрном фоне, ничего лишнего. Но теперь эти белые линии складывались в формы, которые она узнавала. Танки, разломанные на части, словно пластмассовые игрушки. БМП, превращённые в чадящие факелы. Грузовики, разбросанные по кюветам, с вывороченными колёсами, и с кабинами, смятыми, словно салфетка.

Ну и конечно, юниты. Или «люди».

Белые контуры тел, распластанных на земле. Некоторые — целые, некоторые — разорванные на части. Похожие на неё — без рук, без ног, возможно, даже без глаз. Система маркировала их: белый цвет — мёртвые, неподвижные. Как камни или «балтийские» высоты холмов. Жёлтый — те, кто ещё шевелился. Раненые. Умирающие. Секунды назад статистика насчитала таких довольно много — двадцать восемь юнитов. На самом деле — просто немыслимо много, учитывая что по каждому живому отработали девятнадцать раз по транспортному средству на котором он ехал, четыре раза лично по бойцу, да ещё два дополнительных «контрольных» удара при зачистке уже поражённых целей. Но, как недавно сказал Шамиль, на войне случаются — чудеса. Война вообще это — парк чудес. Такой, забавный аттракцион. Выжил день — подарок тебе от Деда Мороза. Оторвало руку — это ангел сохранил, ведь вторую не оторвало. Ну праздник же, согласитесь?

И правда: двадцать восемь жёлтых дрожащих контуров из бывших пяти тысяч восьмисот четырёх алых ещё теплились и цеплялись за эту сторону бытия. Менее 0,48 процента. Вот врушки же эти конструкторы: по их статистике, при применении Роя в наступательных операциях должно выживать до пяти процентов живой силы противника… Ну, а с одной стороны, 0,48 это ведь точно — меньше пяти. Так что всё верно, да. Математика, сука. Математика.

С другой стороны, это ведь была не наступательная операция Роя, а оборонительная — как раз по наступающим колоннам противника. А блиндажей, хе-хе, в чистом поле нет. Отсюда и результат. Анна невольно скривилась. А вот не хрен колоннами через ЛСБ переть, идиоты!

Но опять же — они шли через минные поля по разминированным каналам. И иных вариантов для быстрого продвижения у бедолаг элементарно не было. Так что — это они не сделали ошибочный выбор. Этот выбор кто-то сделал — за них. Причём, вероятно, ещё до начала этой.... ну буду материться, войны.

Итак, двадцать восемь живых. Те, кого она не добила. Так может, добить? Вот только есть ли смысл? Математически — точно нет. На каждого придётся тратить один дрон учитывая, разнесённость этих двадцати восьми полутрупов вдоль линии длиной тридцать километров. С другой стороны, на этой войне и по десять дронов тратили на одного пехотинца, причём задолго, задолго до Анны и до её грёбаного Роя.

Она покачала головой. В любом случае — это уже не её работа. Не работа ИИ, меш-сети и Роя БПЛА. Теперь выжившие будут ползти по полю, звать помощь, ждать смерти или... или спасительного плена. Дай бог последнего.

Но не факт. Она вдруг заметила, как один из жёлтых контуров — фигура, скрючившаяся на боку, — отчаянно пытается приподняться. Рука тянется к чему-то: может быть, к оружию, может быть, к аптечке. Контур дёргается, замирает, снова дёргается. Потом жёлтый цвет медленно угасает, перетекает в белый. Интересно как это работает? «Роза» определяет жизнь-смерть юнита с помощью тепловизора? Как она так быстро отличает живого от мёртвого? Или определяет — по совокупности признаков? Можно, конечно, покопаться в настройках, понять, разобраться, проанализировать, уточнить. Но почему-то не хотелось. Сука... совсем.

Анна смотрела на белый силуэт, ещё мгновение назад бывший жёлтым, а пять минут назад — ярким, алым, и полным жизни. И чувствовала, как внутри поднимается нечто липкое и омерзительное — то, чему нет названия в сухих тактических протоколах. Это была даже не тошнота. Какая-то древняя, истовая, кондовая мерзость. Даже не в мозгу, а в сознании, в разуме, в самой её человеческой «самости». Может быть... в душе? Она безмолвно опустила взгляд на свою титановую руку. Да какая на хуй душа? Тем более — после сегодняшних «пострелюшек»...

— Анюта, — отвлёк её от тягостного зрелища Алексей. — Давай-ка отключайся от внешних камер. Я же вижу на планшете, на что ты смотришь.

Она послушно отключилась от камеры «Розы» — картинка погасла. Пиксельный мир командной машины вернулся на место: белые линии, зелёные силуэты, чёрный фон.

Кабели отсоединились с тихим щелчком. Питание ушло, протезы перешли на аккумуляторы. Анна откинулась на спинку коляски, чувствуя, как тело сотрясает предательская дрожь.

— На выживших смотрела? — спросил Алексей, хотя знал ответ.

— На умирающих, — сказала она, покрутив нижней челюстью. Речь вроде бы восстановилась полностью. Цокнула языком. — Двадцать восемь юнитов.... Жёлтенькие такие...

— Прости, но мы спасти их не можем. Мы батарея РСЗО, а не МЕДЭВАК.

— Да кто бы спорил... К тому же, я полагаю, пытаться вытащить кого-то оттуда — бесполезно... Далеко. И все, вероятно, смертельно ранены... Я видела их. Один попытался встать... Потом побелел.

— Это ужасно, конечно, — Алексей вздохнул. — Даже, отвратительно. Однако вспомни… про вчерашний Пахмут и Басов Яр. И тех кто умер сегодня, на выступе под Жаховском. Эти двадцать восемь пацанов туда ведь ехали, верно? И они комбатанты. Так что, Аня, мы не единственные пожиратели фигур на этой шахматной доске.

— Не единственные черви... в этой братской могиле — ты хотел сказать? — Анна скривила губы. — Что это за место такое, где люди, говорящие на одном языке... учившиеся в одних школах и читавшие одни книги... убивают друг друга с таким остервенелым энтузиазмом?

Она горько усмехнулась.

— Четыре секунды... Алексей Батькович. Я уничтожила армию... за четыре секунды. После трёх с половиной минут полёта... И у меня осталась... ещё целая куча ракет. Пожалуй, я могла бы провернуть этот трюк ещё раз. А с учётом повторного залпа и перезарядки — минимум трижды. Мне тут ИИ подсказывает, с расчётами... Это ведь влажная мечта сатаниста. А может быть — самого Сатаны. И это правда: при применении Роя БПЛА с обеих сторон конфликта... весь личный состав обеих армий... может быть перемолот в течение двух недель!