Он медленно побрел к своей келье. То и дело останавливаясь у скульптур, профессор внимательно разглядывал их. И теперь везде замечал те самые символы, которые преследовали его в ночных кошмарах. Они были высечены в камне, выписаны золотом на окладах икон, вплетены в орнамент витражей. Они были везде. Везде.

«Это не могло быть простым совпадением. Это знак. Но что они означают?», не мог понять Джеймс.

У лестницы его внимание привлекла картина, изображавшая сцену суда. И снова этот символ — на ладони одного из судей. Джеймс замер, пытаясь расшифровать послание.

— …усильте патрули на первом уровне, — раздался рядом звонкий, мальчишеский голос, но интонации были командными, взрослыми.

Профессор обернулся. К священнику в рясе обращался мальчик лет двенадцати. Уши слегка оттопырены, челка редкая, но взгляд… Взгляд был как у старика, уставшим и невероятно проницательным. Отдав распоряжения, мальчик повернулся и прямо направился к профессору.

— Добрый день. Вы, я так понимаю, мистер Кровис?

Его голос был чистым, ясным, но в его глубине звучали странные, недетские обертоны.

— Да. А могу я услышать ваше имя, молодой человек?

Мальчик рассмеялся. Звонко, по-детски беззаботно. И этот диссонанс сводил с ума.

— Внешность порой бывает обманчива, мистер Кровис. Меня зовут Алекс. Я отвечаю за безопасность этого собора уже второе переселение подряд. Хотел лично с вами познакомиться и узнать, как вам у нас? Не заметили ничего странного, пока находились в соборе?

— Странного? — Джеймс с горькой усмешкой развел руками. — Да тут все странно, начиная от светящихся камней и заканчивая тем, что вы в таком юном возрасте уже отвечаете за безопасность собора.

Алекс снова рассмеялся, но смех так же внезапно оборвался.

— Вы скоро ко всему привыкните. Кстати, камни мы называем лютами. Это кристаллизованная энергия. У каждого из нас есть свой камень, — мальчик ловко достал из кармана прозрачный, как слеза, кристалл размером с голубиное яйцо. Камень светился у него на ладони, хотя при дневном свете это сияние было приглушенным.

— Сгусток энергии? — удивился профессор, разглядывая прозрачный предмет.

— Я раньше не видел ничего подобного, — он взял кристалл в руку и тот сразу перестал гореть.

— О, вам еще многое предстоит увидеть, мистер Кровис. Кстати, мне сказали, что вы совсем недавно потеряли сознание и три дня провели в постели, это правда?

— Да, мне и самому с трудом в это верится, — ответил профессор. — Я сказать честно, до сих пор чувствую легкое головокружение.

— Вы спали очень долго, профессор, может быть, вам снилось что-то необычное?

— Нет, совершенно ничего. Я словно закрыл глаза на одно мгновение и тут же их открыл. А могу я тоже вас кое о чем спросить?

— Конечно, все что угодно.

— Кто такая Изабелла?

— Изабелла…. — задумался на секунду Алекс. — Правая рука Гавриила. А почему вы спрашиваете?

— Мне кажется, я ее знаю. Где-то видел раньше.

— Конечно, знаете. — Мальчик кивнул, как будто это было очевидно. — Она была вашей студенткой. Несколько семестров. И параллельно… собирала для нас кое-какую информацию о ваших исследованиях.

— Вы за мной шпионили?

— Охраняли, — поправил Алекс. — Вспомните свою первую экспедицию в Аскел, вам тогда было всего 22 года. Нападение бандитов ночью. Считали это случайностью? А поездка в Туньяту?! Человек по имени Саймон спас вам жизнь, а через неделю его нашли мертвым. Он был нашим агентом. Вторым, кто вас курировал. Нам так и не удалось узнать, кто это сделал... Третьим был помощник Гавриила. Он бесследно исчез, будто испарился. Его место заняла Изабелла. Она наш четвертый агент, отправленный к вам. Мы не могли позволить, чтобы с вами что-то случилось. Ваши исследования слишком важны.

Джеймс не верил своим ушам. Вся его жизнь — экспедиции, открытия, случайные спасения — оказалась тщательно спланированной операцией.

— Чего же вы от меня ждете? — наконец выдавил он. — И что если я не оправдаю ваших надежд?

Парнишка бегло посмотрел на картину, висящую на стене, а затем перевел взгляд на Джеймса:

— Не думайте сейчас об этом. Некоторые вещи лучше узнать со временем, мистер Кровис. Вы не помните всего, и это хорошо. Но скоро вы вспомните то, что поможет каждому из нас. Я знаю, что Гавриил уже рассказал вам о войне, но сначала я хочу спросить вас вот о чем. Знаете ли вы, против кого мы ведем эту войну?

— Нет. Он лишь сказал, что я могу помочь. Но как, черт возьми, я могу помочь, если не понимаю сути конфликта?!

— Если коротко: все, чему мы противостоим, это лишь разногласия многовековой давности, — ответил Алекс. — С теми, кто когда-то нас предал и теперь пытается навязать миру свои правила и порядки. Мы высылаем отряды, чтобы устранять эти… «рудименты».

— Отряды зачистки? — спросил Джеймс.

— Нет. — Алекс улыбнулся. — Вы всё не так поняли.

— Хорошо, — сквозь боль улыбнулся профессор. Его состояние вдруг ухудшилось, и он почувствовал пульсацию в месте ушиба. — В начале нашего разговора вы сказали «второе переселение». Что это значит?

— Что ж, прошу за мной! — восторженно вскрикнул Алекс. — Вы сейчас сами всё увидите.

Он взял Джеймса под локоть и куда-то повел.

— Вы должны понимать, мистер Кровис, что даже после смерти, в телесной оболочке остается энергетическая составляющая, и до определенного момента, разумеется, ее можно собрать только при помощи специального оборудования. Для этого и был создан отряд зачистки.

В этот момент они подошли к металлической двери с номером 121. Ключ щелкнул в замке. За дверью оказался узкий проход с еще тремя дверями. Алекс открыл первую — 121А.

Оказавшись внутри, профессор увидел сотни разных колб, стоящих рядами на многоярусных стеллажах. Внутри каждой клубилось, переливаясь мягким светом, странное вещество, напоминающее по своей консистенции туман.

— Что это? — спросил Джеймс, с любопытством разглядывая необычные сосуды.

— Это и есть то, о чем мы говорили, — ответил Алекс, и его голос в этом склепе звучал торжественно. — Это энергия. Когда отряд зачистки собирает энергию с тел, мы помещаем ее в специальные емкости.

— Вы… вы собираете души?

Алекс усмехнулся.

— Это не души, профессор. Это то, что остается после них. Частица света. Она может быть уничтожена, но ее можно и использовать.

— Как?

— Смотрите, для хранения энергии мы используем эти стекляшки, но когда приходит время, мы переносим ее в подготовленные к переселению тела. Если будет нужно, то мы сможем поместить энергию даже в эмбрион еще не рожденного младенца, но это слишком долгий путь, поэтому такой способ мы давно не используем. К тому же у нас есть детские дома. В них выращивают и воспитывают детей, а когда подходит время, идет их распределение в места, подобные этому. В детские сады энергию привозят из соборов в этих сосудах, но те, что вы видите здесь, я специально распорядился оставить. Кто знает, может быть, они еще сыграют свою роль….

В этот момент мир Джеймса, его стройная, научная картина мира с треском рухнула и рассыпалась в прах. А на ее обломках проступали контуры иной, пугающей реальности, которую он интуитивно всегда чувствовал, но боялся признать. Он стоял среди этих тихо светящихся сосудов, и каждый из них был немым укором его прежнему неведению.

Пройдя мимо стеллажей, он попал в другую комнату, где на стенах висело несколько полок с оружием. По словам Алекса, это были их собственные разработки. Эти вещи казались неискушенному глазу настоящими произведениями искусства. Все они имели свой уникальный и неповторимый внешний вид. Каждый выступ, каждая деталь были до мелочей продуманы, и казалось, что этим изобретениям место, скорее, в музее или в коллекции какого-нибудь миллиардера, чем здесь, в этой пыльной темной комнате.

— Вы думаете, все эти устройства — что-то новое? — спросил мальчик, видя, как Джеймс внимательно их изучает. — Они основаны на знаниях, утраченных миром столетия назад, — объяснил Алекс.

Джеймс подошел к одному из стеллажей и взял в руки небольшой плоский диск по размерам не больше обычной тарелки для фрисби.

— Осторожнее, — тут же предупредил Алекс. — Это аннигилятор. Очень капризная штука.

— Для чего он?

— Уничтожает все живое в радиусе двадцати метров. И не разбирает, где свой, где чужой. Если активируется — конец всем. Довольно радикальное решение.

Алекс аккуратно забрал у профессора аннигилятор и поставил на место.

— У нас есть целая лаборатория. В ней работает доктор Слипс, именно он является идейным вдохновителем многих наших разработок. Вам бы не мешало с ним познакомиться.

— Лаборатория? В соборе? — с удивлением переспросил Джеймс.

— Собор, как вы уже поняли, — это соединение древних знаний и современных технологий, созданных на их основе. Поэтому все эти устройства и вещи, что вы здесь наблюдаете, — результат тайных исследований, которые невозможно проводить открыто. Ну а доктор, кстати, самый обычный человек, — добавил мальчик. — Уверен, вы найдете с ним общий язык. Он может вам рассказать об энергии собора гораздо подробнее, чем я.

* * *

Головная боль новой волной накатила на Джеймса, пульсируя в такт его тревожным мыслям, и он, попрощавшись с Алексом, направился в свою келью. По пути он вновь и вновь встречал на стенах и потолке уже знакомые символы. Собор Святой Сюзанны оказался не просто религиозным местом, как думал профессор раньше, а самым настоящим центром древних знаний, где мистические практики соединяются с наукой. Что-то отталкивало его от собора, но, с другой стороны, притягивало со страшно неведомой силой.

Келья была убрана, постель застелена свежим бельем. Аромат цветов в хрустальной вазе, прежде успокаивающий, теперь казался приторным и навязчивым. Джеймс рухнул на кровать. Тело не слушалось, мысли путались — всё вокруг было словно в тумане. Перед ним проплывали образы: трещины на потолке, сквозь которые проглядывал не свет, а тьма; безжизненные глаза мраморного юноши из фонтана; переливающийся свет в колбах; древние символы, сплетающиеся воедино; и ее лицо — Изабеллы. Знакомое. Единственное среди всех.

— Они следят за мной с двадцати двух лет, — прошептал он с ужасом. — Вся моя жизнь — чья она была? Моя? Или всего лишь долгая подготовка к этому моменту? К этому … выбору?

Его последней осознанной мыслью перед тем, как провалиться в беспокойный сон, было то, что самые важные знаки судьбы редко бывают громкими. Они тихие, как шепот, как шелест страниц древней книги в безмолвной келье. И их невозможно игнорировать, когда они начинают складываться в твою собственную, давно предначертанную историю.