Глава 2

РАЗРЫВ

Обратный переход через портал был сущим адом. Синие всполохи рвали пространство в клочья, реальность плыла, и Вера несколько раз ловила себя на мысли, что они могут просто не долететь, не доползти, не допрыгать до той стороны, где остался их мир – пусть старый, пусть поломанный, пусть с тусклыми лампочками и вечно барахлящим оборудованием, но свой.

Долетели.

Упали на пол лаборатории все разом, как мешки с картошкой. Портал за спиной схлопнулся с тошнотворным чвакающим звуком, оставив после себя лишь запах озона и противный звон в ушах.

Несколько минут никто не мог пошевелиться. Маркиз первым приподнялся на локтях, оглядел товарищей – вроде все живы, все дышат, руки-ноги на месте. Лебедев сидел, прислонившись спиной к стене, и держался за сердце – лицо серое, губы синие, но живой. Вера лежала на полу, раскинув руки, и смотрела в потолок, пытаясь понять, почему он не белый и стерильный, а обычный, с паутиной в углу и следами протечек.

И Аня.

Аня сидела в углу, поджав ноги к груди, и смотрела в пустоту.

Кто-то – кажется, Маркиз – накинул на нее одеяло. Старое, клетчатое, из тех, что валялись на диване в комнате отдыха. Аня даже не пошевелилась, когда ткань коснулась плеч. Она просто сидела и смотрела. Сквозь стену. Сквозь время. Сквозь саму себя.

Вера с трудом села. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Она посмотрела на Аню – и сердце сжалось.

Это была не та Аня, которая вышла из портала в белой базе с улыбкой победительницы. И не та Аня, которую Вера помнила по детским фотографиям и общим снам. Это был кто-то третий. Кто-то, кого не существовало раньше. Кто-то, кого Вера создала сама, перенаправив поток воспоминаний, отдав сестре общее прошлое и оставив себе только себя.

– Ты… – Голос Веры прозвучал хрипло, надтреснуто. Пришлось откашляться и начать заново. – Ты помнишь что-нибудь?

Аня не сразу ответила. Несколько долгих секунд она продолжала смотреть в стену, и Вера уже решила, что ответа не будет. Но потом губы Ани шевельнулись.

– Я помню боль.

Голос был тихим, ровным, лишенным интонаций. Так говорят люди, которые только что научились складывать слова в предложения. Так говорят, когда читают вслух незнакомый текст.

– Предательство. – Аня чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – И твой голос… который всегда был со мной в темноте.

Вера замерла.

– Мой голос?

Аня медленно, очень медленно повернула голову. Ее глаза встретились с глазами Веры – и в них не было ничего. Ни любви, ни ненависти, ни узнавания, ни отчуждения. Только слабый, едва теплящийся огонек где-то на самом дне.

– Ты говорила со мной. – Аня наморщила лоб, словно пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. – Когда было страшно. Когда было больно. Когда я думала, что умру. Ты говорила… что все будет хорошо.

Вера почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не помнила этого. Или помнила? Где кончались ее воспоминания и начинались те, что она отдала сестре? Где та грань, за которой они переставали быть двумя половинами одного целого и становились двумя разными людьми?

– Я не знаю… – прошептала Вера. – Я не помню, чтобы говорила это.

– Ты говорила, – просто ответила Аня и снова отвернулась к стене. – Я помню.

Лебедев, кое-как поднявшись на ноги, уже копался в приборах. Его руки дрожали – от пережитого шока, от возраста, от напряжения, – но он упрямо подключал какие-то датчики, сканеры, считыватели. Маркиз помогал, подавал провода, следил за показаниями.

– Феноменально…

Голос Лебедева прозвучал так, словно старик увидел привидение. Или бога. Или то, во что отказывался верить всю свою научную карьеру.

– Ее нейронные pathways полностью переписаны. – Лебедев уставился на голографический экран портативного сканера, где плясали какие-то немыслимые графики. – Это… это чистый лист.

Вера подошла ближе, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом мельтешении цифр и кривых.

– Что это значит?

Лебедев снял очки, протер их дрожащей рукой, водрузил обратно на нос. Посмотрел на Веру. Посмотрел на Аню. Снова на Веру.

– Это значит, дочка, что там, в той базе, ты сделала невозможное. Ты не просто перенаправила процесс. Ты создала новую личность. С чистого листа. С нуля. – Он покачал головой с выражением благоговейного ужаса. – Волков хотел воскресить Аню – ту Аню, что была до катастрофы. А ты… ты родила сестру заново.

Аня не реагировала на эти слова. Она сидела, закутавшись в клетчатое одеяло, и смотрела в стену. Может быть, она слушала. Может быть, нет. Может быть, внутри этого нового, только что созданного сознания бушевали такие бури, каких Лебедев со всеми его приборами никогда не сможет измерить.

Вера опустилась на корточки рядом с сестрой. Осторожно, боясь спугнуть, протянула руку и коснулась ее плеча.

– Аня…

Аня медленно повернула голову. Посмотрела на Веру. И вдруг – впервые за все время – в ее глазах мелькнуло что-то похожее на человеческое тепло. Слабое, неуверенное, робкое, но настоящее.

– Я не знаю, кто я теперь, – тихо сказала Аня. – Я помню вещи, которых не делала. Людей, которых не знаю. Места, где никогда не была. – Она помолчала. – Но я помню твой голос. И это единственное, что не кажется чужим.

Вера сглотнула ком в горле.

– Я научу тебя, – пообещала она. – Всему научу. Кто ты. Кто я. Кто мы были раньше. И кто мы можем стать теперь.

Аня кивнула – едва заметно, одними ресницами.

– Хорошо.

Маркиз переглянулся с Лебедевым. Старик только вздохнул и принялся отключать приборы. Сегодня они сделали достаточно. Сегодня они вырвали у смерти и безумия двоих. А завтра… завтра будет новый день.

А за окнами лаборатории медленно занимался рассвет.

Осколки стекла хрустели под ногами Волкова, когда он медленно обходил место, где всего несколько минут назад стоял квантовый стабилизатор – сердце его установки, гордость его инженерии, плод десятилетий труда. Теперь это была груда оплавленного металла, дымящихся проводов и рассыпанных по полу микрочипов, похожих на конфетти после чудовищного праздника.

– Они уничтожили квантовый стабилизатор.

Голос помощника дрожал. Молодой человек в белом комбинезоне стоял у входа, бледный как мел, и не решался подойти ближе к своему начальнику. Он знал Волкова достаточно хорошо, чтобы понимать: в такие минуты лучше держаться на расстоянии.

Волков остановился. Его спина была прямой, как струна, руки сцеплены за спиной – обычная поза мыслителя, лектора, повелителя. Но костяшки пальцев побелели от напряжения, и на шее вздулась жила.

– Портал невозможно восстановить, – добавил помощник, и голос его сел на последнем слове до шепота.

Тишина.

Длинная, вязкая, страшная тишина. Только гудение умирающих систем где-то глубоко под полом, только потрескивание коротких замыканий в уничтоженном оборудовании, только тяжелое, слишком тяжелое дыхание Волкова.

– Они сделали хуже.

Голос Волкова прозвучал на удивление ровно. Даже спокойно. Помощник вздрогнул – это спокойствие было страшнее любого крика.

– Они украли нашу главную надежду.

Волков медленно повернулся. Лицо его было бесстрастно, как у покойника, но глаза… глаза горели таким холодным, таким ледяным огнем, что помощник непроизвольно сделал шаг назад.

– Девочка. Второй Якорь. Идеальный проводник между мирами. То, ради чего я работал все эти годы. То, что должно было стать ключом к новой эре. – Волков покачал головой, и в этом жесте было что-то пугающе-отеческое. – Они украли ее.

Помощник молчал, боясь даже дышать.

– Но…

Волков поднял палец, словно призывая к вниманию невидимую аудиторию. Палец был тонким, длинным, с аккуратным маникюром – рука ученого, никогда не знавшего физического труда.

– Возможно, это и к лучшему.

Он развернулся и быстрым, решительным шагом направился к резервному компьютеру – единственному, что уцелело в этой мясорубке. Голографический экран загорелся, приветствуя хозяина.

– Если нельзя использовать Якорь… – Волков застучал по клавиатуре, вводя какие-то команды, доступ к которым имел только он один. Его лицо осветилось снизу сиянием монитора, придавая ему сходство с персонажем старых фильмов ужасов – безумным ученым, готовым уничтожить мир ради своих идей. – Придется его сломать.

Помощник сглотнул.

– Сэр… вы уверены? Протокол «Разрушитель»… он же…

– Он единственное, что у нас осталось, – перебил Волков, не отрываясь от экрана. – Якорь, которого нет в моих руках, опаснее любого оружия. Пока девочка жива, пока ее поле стабильности существует, пока она может влиять на реальность, она будет угрозой. Не для меня. Для всего проекта.

Пальцы заплясали по клавиатуре быстрее. На экране замелькали коды доступа, уровни секретности, подтверждения полномочий.

– Если я не могу контролировать источник стабильности, – процедил Волков сквозь зубы, – я сделаю так, чтобы этого источника не существовало вовсе.

Красная надпись вспыхнула на экране: «ПРОТОКОЛ «РАЗРУШИТЕЛЬ». ПОДТВЕРДИТЕ ЗАПУСК».

Волков замер на мгновение. Палец завис над клавишей «Enter».

– Сэр, – рискнул подать голос помощник, – там же люди. Мирные жители. Город. Если мы активируем «Разрушитель»…

– Знаю, – оборвал Волков. И нажал.

Красная надпись сменилась зеленой: «ПРОТОКОЛ АКТИВИРОВАН. ПОИСК ЦЕЛИ…»

Где-то глубоко под землей, в недрах базы «Зеркала», загудели механизмы, которые не запускали никогда – только в теории, только в расчетах, только в страшных снах инженеров. Замигали красные лампы по всему комплексу. Завыли сирены.

– Через шесть часов, – произнес Волков, глядя на экран, где запустился таймер обратного отсчета, – поля стабильности, создаваемые Якорем, начнут разрушаться. Сначала вокруг нее. Потом вокруг всего, что она касалась. Потом… – Он позволил себе тонкую, ледяную улыбку. – Потом реальность сделает всё сама. Хаос – естественное состояние вселенной. Порядок держится только на тонких нитях, которые мы, Якоря, сплетаем. Оборви одну нить…

Он не договорил. И не нужно было.

Помощник смотрел на таймер, отсчитывающий секунды до начала конца, и чувствовал, как холод ползет по позвоночнику ледяными пальцами.

– Они не знают, что их ждет, – тихо сказал Волков, выключая монитор. – Они думают, что победили. Что спаслись. Что увезли с собой надежду. – Он покачал головой с выражением глубокой, искренней жалости. – Бедные, глупые дети. Они увезли с собой смерть.

Он направился к выходу, и на пороге остановился, бросив прощальный взгляд на уничтоженную лабораторию.

– Через шесть часов мир изменится навсегда. И это будет не моя вина. Это будет их выбор.

Шаги затихли в коридоре. Только таймер на экране резервного компьютера продолжал отсчитывать секунды, равнодушно приближая час, когда судьба Якоря будет решена окончательно и бесповоротно.

Лаборатория встретила их привычным полумраком и запахом старой электроники. Казалось, они отсутствовали всего несколько часов, но Вера чувствовала каждой клеткой: мир уже не тот. Что-то неуловимо изменилось, пока они пробирались обратно сквозь схлопывающиеся порталы и чужие реальности.

Маркиз сразу же бросился к оборудованию. Его руки – всегда такие уверенные, такие точные – сейчас дрожали, когда он подключал кабели, настраивал датчики, пытался восстановить связь с внешним миром. Пальцы соскальзывали с тумблеров, провода путались, и он с глухим рычанием рвал их, начиная заново.

– Я чувствую… – Голос его звучал напряженно, с хрипотцой. – Что-то изменилось. Моя способность… она стала нестабильной.

Лебедев мгновенно оказался рядом, вглядываясь в показания приборов. Старый профессор двигался медленно, держась за бок – там, где при падении он, видимо, повредил ребра, – но глаза его горели привычным исследовательским огнем.

– Волков, должно быть, запустил контрмеры, – заключил он после пары минут изучения данных. – Он пытается дестабилизировать тебя на квантовом уровне. Если ему это удастся…

Он не договорил. Не нужно было. Все и так понимали: если Якорь потеряет стабильность, если его поле начнет разрушаться, последствия будут катастрофическими. Для него. Для них. Для всего города.

Вера сидела на диване, прижимая к себе Аню, которая так и не выпускала из рук края клетчатого одеяла. Новая Аня – чистая, пустая, наполненная только чужими воспоминаниями и болью – молчала, уставившись в одну точку. Иногда она вздрагивала всем телом без видимой причины, и тогда Вера крепче прижимала ее к себе, шепча что-то успокаивающее.

– Все будет хорошо, – повторяла Вера, сама не веря в эти слова. – Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Аня вдруг замерла.

Не просто перестала двигаться – замерла так, словно превратилась в камень. Ее глаза расширились, зрачки заполнили почти всю радужку. Губы приоткрылись, но звука не было.

– Аня? – Вера испуганно тряхнула сестру за плечо. – Аня, что с тобой?

Аня вскочила.

Она сделала это резко, нечеловечески резко – одним движением, от которого Вера отшатнулась, а Маркиз выронил кабель. Аня стояла посреди лаборатории, раскинув руки, запрокинув голову, и кричала.

Это был не просто крик. Это был звук, от которого стыла кровь в жилах, от которого закладывало уши, от которого хотели лопнуть стекла – но стекла не лопались, потому что звук шел откуда-то из другого измерения, минуя физические преграды.

– ОНИ ИДУТ! – закричала Аня чужим, многоголосым хором. – Я ЧУВСТВУЮ ИХ!

И тут же затихла.

Руки безвольно повисли, голова склонилась набок. Аня пошатнулась, и Вера едва успела подхватить ее, усадить обратно на диван. Глаза Ани были открыты, но взгляд ушел внутрь, в такие глубины, куда никто из них не мог последовать.

– Что это было? – прошептал Маркиз.

Ответ пришел сам.

С улицы донеслись крики. Не один, не два – десятки, сотни голосов сливались в общий гул паники и ужаса. Лебедев бросился к окну, отдернул штору – и застыл.

– Боже мой…

Вера подбежала к нему, выглянула наружу – и почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Город тонул в тенях.

Они выползали из стен, из-под земли, из воздуха – полупрозрачные, мерцающие, неправильные фигуры, сотканные из серого дыма и синих искр. Они двигались медленно, плыли по улицам, проходили сквозь машины, сквозь столбы, сквозь людей, которые в ужасе шарахались в стороны.