– Ты слышишь, Волков?! – закричал он куда-то в сторону, явно не в рацию, а в пространство, где, возможно, бродили люди в белых комбинезонах. – Ты слышишь?! Якоря нельзя подавить до конца! Потому что они – часть этого мира! Часть его порядка!

Маркиз улыбнулся. Криво, зло, но улыбнулся. Пузырь вокруг него держался. Крошечный островок реальности в море стерильного безумия.

Теперь оставалось только придумать, как превратить этот остров в плацдарм.

Волков склонился над Верой, и его лицо – знакомое, почти родное, столько лет видела она его в лаборатории отца – сейчас казалось маской безумного творца, взирающего на свое творение.

– Знаешь, в чем была твоя главная ошибка, Кирилл? – Волков даже не повернулся к Лебедеву, продолжая возиться с настройками нейроинтерфейса. Его пальцы порхали над голографической панелью, вводя какие-то команды. – Ты попытался сохранить обеих.

Вера дернулась в ремнях. Металл впился в запястья, но боль была где-то далеко, на периферии сознания. Главное – не закрывать глаза. Главное – смотреть. Видеть. Запомнить.

– Но природа не терпит двойственности. – Волков выпрямился, сцепил руки за спиной, глядя на Веру сверху вниз с выражением сожаления – но не настоящего, а того, какое бывает у хирурга, вынужденного ампутировать пациенту конечность. – Два сознания не могут вечно существовать в одном теле. Это противоестественно. Это ошибка. И пришло время ее исправить.

Вера сглотнула. Во рту пересохло так, что язык прилипал к небу. Где-то сзади, за спиной Волкова, она слышала приглушенные крики Лебедева и глухие удары – отец рвался к ней, но люди в белом держали крепко.

– Что… – Голос сорвался, пришлось начинать заново. – Что ты собираешься сделать?

Волков наклонился ближе. Совсем близко. Так, что Вера видела каждую пору на его коже, каждый капилляр в белках глаз.

– Вернуть все на свои места, девочка. – Он произнес это почти ласково. – Стереть твое сознание – аккуратно, чисто, без остатка – и восстановить сознание Ани в ее законном теле. В том теле, которое принадлежит ей по праву.

Он щелкнул пальцами, и мир вокруг Веры взорвался.

Она не могла бы описать эту боль словами, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Это не было похоже ни на что, что она испытывала раньше. Это не жгло, не резало, не ломало кости. Это было хуже – ее словно выворачивали наизнанку. Каждую клетку. Каждую мысль. Каждое воспоминание.

Вера закричала.

И в этом крике, в этом белом, слепящем ужасе, перед ее внутренним взором пронеслось все. Детство – но чье? Ее или Анины? Две девочки на качелях, смех, солнце, мамины руки… Или это не ее мама? Или это не ее воспоминания?

Образы смешивались, переплетались, наслаивались друг на друга, как кадры старой пленки, которую склеили неправильно. Вот она – Вера – держит в руках куклу. Но кукла вдруг превращается в ту же куклу в руках Ани. Вот она плачет над разбитой коленкой – но это Аня плачет, а Вера стоит рядом и не знает, как утешить. Вот первое сентября, букет гладиолусов, белые банты – но чье это лицо в отражении стекла? Кто эта девочка, смотрящая на нее из прошлого?

Она теряла себя.

Каждую секунду, каждую миллисекунду этой пытки она чувствовала, как что-то важное, что-то, что делало ее Верой, отрывается от нее и утекает в никуда. В сияние нейроинтерфейса. В соседнее кресло. В улыбающееся лицо сестры.

Аня.

Вера с трудом повернула голову – каждое движение давалось с чудовищным усилием, словно она тащила на себе всю тяжесть мироздания. Аня лежала в соседнем кресле, в таком же плену ремней и проводов, но на ее лице не было боли. Не было страха. Было только спокойствие. Тихое, умиротворенное, жуткое спокойствие.

– Не сопротивляйся, сестра.

Голос Ани прозвучал в голове Веры – или в реальности? – она уже не понимала. Губы Ани шевелились в такт словам, но звук шел отовсюду и ниоткуда.

– Это должно случиться.

Аня смотрела на нее – сквозь пространство, сквозь боль, сквозь саму реальность. В ее глазах не было злорадства. Не было торжества. Было только знание. Тихое, древнее знание того, кто ждал слишком долго и наконец дождался.

– Ты всегда была лишь временным сосудом.

Вера хотела закричать: «Нет! Я – это я! Я Вера! Я дочь Кирилла Матвеевича! Я…» Но крик застрял в горле, потому что в этот момент накатила новая волна боли, и воспоминания хлынули снова.

Вот они с Аней бегут по лужам. Вот они делят одно яблоко на двоих. Вот они смотрят в одно зеркало – два одинаковых лица, два отражения одной души.

Или не одной?

Вера уже не знала. Не понимала. Не чувствовала границы между собой и той, другой, что лежала в соседнем кресле и ждала, когда освободится место.

Где-то далеко-далеко, сквозь пелену боли и сияния аппаратуры, она слышала голос отца. Он звал ее. Кричал ее имя. Рвался сквозь руки державших его людей.

Но голос становился все тише. Все дальше.

А улыбка Ани – все ближе.

Волков уже торжествовал победу. На голографических мониторах плясали графики – процесс разделения шел по плану, сознание Веры истончалось, расслаивалось, готовясь исчезнуть навсегда, уступив место законной хозяйке тела. Аня в соседнем кресле прикрыла глаза, впитывая чужую боль, чужую жизнь, чужую смерть, как свое законное наследство.

И вдруг Вера увидела.

Это пришло не как воспоминание – как удар под дых. Как вспышка молнии в темной комнате, на миг вырывающая из тьмы чудовищные очертания. Она увидела лабораторию – ту, старую, еще до катастрофы. Увидела себя и Аню, маленьких, привязанных к креслам, – да, привязанных, почему она раньше не помнила ремней? Увидела Волкова у пульта. Увидела, как его палец ложится на регулятор мощности. Увидела цифры на табло – запредельные, смертельные, за гранью допустимого.

И увидела его лицо в тот момент. Не испуг. Не растерянность от внезапной поломки. А спокойную, холодную решимость человека, который наконец-то нашел способ замести следы.

– Подожди… – Голос Веры прозвучал хрипло, едва слышно, но Волков, стоявший к ней спиной, вдруг замер. – Я помню… Это был не несчастный случай!

Он медленно обернулся. На его лице все еще держалась маска снисходительного превосходства, но в глазах что-то дрогнуло. Мелькнуло. Спряталось.

Вера смотрела на него – и видела насквозь. Видела сквозь годы, сквозь ложь, сквозь его ученые регадии и отеческую заботу. Видела убийцу.

– Ты специально превысил мощность! – Голос крепнул, набирал силу, хотя процесс разделения все еще рвал ее на части. – Ты хотел уничтожить нас обеих! Чтобы скрыть свидетельства!

Волков дернулся, как от пощечины. Его холеное лицо пошло красными пятнами – гнев всегда был его слабым местом, той трещиной в броне, которую Вера интуитивно чувствовала, но никогда не могла использовать.

– Глупости! – выплюнул он. – Я пытался создать совершенный проводник! Вы были бракованным материалом, и я…

– Нет! – перебила Вера, и в голосе ее вдруг прорезалась сталь, которой никто – и она сама в первую очередь – в ней не подозревал. – Ты обнаружил, что мы можем видеть твои настоящие планы! Мы были детьми, мы не понимали, что видим, но ты испугался. Ты испугался, что мы расскажем. И решил нас устранить!

Волков открыл рот, чтобы ответить, чтобы уничтожить ее слова своим авторитетом, своей ложью, своим безумием, – но в этот момент дверь с грохотом влетела внутрь.

Маркиз ворвался первым – взъерошенный, злой, с пузырем искаженной реальности вокруг тела, который плавил воздух и заставлял дрожать голографические панели. За ним, тяжело дыша, бежал Лебедев, сжимая в руке какой-то тяжелый инструмент, подобранный по дороге.

– Держись! – крикнул Лебедев, увидев Веру. – Мы вытащим тебя!

Маркиз не тратил слов на крики. Он просто шагнул вперед, и его поле стабильности ударило по аппаратуре, как кувалда по тонкому стеклу. Голограммы замигали, запищали, пошли помехами. Нейроинтерфейсы заискрили, выплевывая синие разряды прямо в воздух.

– Нет! – заорал Волков, бросаясь к пульту. – Вы не понимаете, что делаете! Процесс нельзя прерывать!

– Процесс нельзя было начинать! – рявкнул Лебедев, заслоняя собой дочь.

Началась свалка. Люди в белом пытались перехватить Маркиза, но его поле швыряло их в стороны, как тряпичных кукол. Волков вцепился в пульт, пытаясь сохранить настройки, сохранить свой драгоценный эксперимент, сохранить власть над тем, что считал своим творением.

А Вера смотрела на Аню.

В этом аду из криков, искр и синего света они смотрели друг на друга – две одинаковые девочки, разделенные метром пространства и двадцатью годами лжи. В глазах Ани больше не было того жуткого спокойствия. Теперь в них плескалось что-то другое. Страх? Растерянность? Или тоже – понимание?

Вера вдруг поняла, что должна сделать выбор.

Она могла позволить Маркизу вырвать ее из кресел, сломать процесс, спасти ее тело и ее жизнь. Но тогда Аня останется здесь. С Волковым. Пустая оболочка, лишенная всего, что делало ее человеком, – игрушка в руках безумца.

Или…

Вера закрыла глаза.

Шум боя отдалился, стал тише, словно кто-то убавил громкость мира. Осталось только одно – пульс. Стук сердца. Ее собственного сердца, которое билось в груди, и второго сердца, которое билось где-то рядом, в такт, в унисон, как билось всегда, с самого рождения.

– Прости меня, сестра.

Она не знала, слышит ли Аня эти слова. Она не знала, дойдут ли они сквозь рев аппаратуры и крики дерущихся людей. Но она знала, что должна это сделать.

Вера перестала сопротивляться.

Но вместо того чтобы позволить процессу разделения просто вырвать из нее Анину часть, она сделала нечто иное – то, что было за пределами волковских расчетов, за пределами его науки, его амбиций, его безумия. Она перенаправила поток.

Все, что было общим. Все воспоминания, которые они делили на двоих. Все моменты счастья и боли, все тайны, все страхи, все надежды – Вера отдавала это Ане. Каждую песчинку общей жизни. Каждый вздох, каждую слезу, каждую улыбку.

Себе она оставляла только одно.

Себя.

То неуловимое, невыразимое, единственное, что делало Веру – Верой, а не чьей-то копией, не чьим-то отражением, не временным сосудом. Свое собственное «я».

Аппаратура взвыла, захлебнулась, выплюнула сноп искр. Аня в соседнем кресле дернулась, выгнулась дугой – и затихла.

Тишина.

Волков замер у пульта. Маркиз замер с занесенной для удара рукой. Лебедев замер, не добежав двух шагов. Даже люди в белом застыли, глядя на два кресла, в которых происходило что-то неподвластное их пониманию.

Аня открыла глаза.

Она смотрела на Волкова. И в этом взгляде не было ни прежнего жуткого спокойствия, ни покорности, ни той древней тоски, с которой она ждала своего воскрешения. В этом взгляде была ненависть. Чистая, вымороженная, кристальная ненависть человека, который только что узнал, что вся его жизнь – ложь.

– Ты… – Голос Ани звучал хрипло, непривычно – она будто училась говорить заново. – Ты обманывал нас все эти годы…

Волков попятился. Впервые за все время Вера видела на его лице не гнев, не раздражение, а самый настоящий, животный страх.

– Этого не может быть… – прошептал он. – Процесс… программа… я все рассчитал…

Портал в углу зала, поддерживаемый энергией аппаратуры, дрогнул. Без подпитки сознания Веры, без той чудовищной силы, которую Волков выкачивал из нее все это время, разрыв в реальности начал схлопываться. Синее сияние мигало, пульсировало, сжималось в точку.

– Что ты наделала?! – заорал Волков, бросаясь к Вере. – Ты разрушила все! Десятилетия работы! Эволюцию человечества!

Маркиз перехватил его на полпути, отшвырнул в сторону, как надоедливую муху.

– Уходим! – крикнул он. – Портал сейчас рванет!

Лебедев рванул к Вере, начал отстегивать ремни, срывать нейроинтерфейсы. Его руки дрожали – от напряжения, от страха, от облегчения.

– Жива… – бормотал он. – Жива, девочка моя… Слава богу, жива…

Вера не могла пошевелиться. Тело не слушалось, мышцы превратились в кисель. Но она смотрела на Аню, которую Маркиз уже подхватывал под руки, вытаскивая из соседнего кресла. Смотрела – и видела там себя. Не отражение. Не копию. А ту, кого потеряла двадцать лет назад и только что обрела вновь.

Аня перехватила ее взгляд. И впервые за все время – впервые с момента своего появления из портала – она улыбнулась по-настоящему. Не той жуткой, чужой улыбкой, а своей собственной. Той, которую Вера помнила с детства.

– Бежим, – сказала Аня. – Вместе.

Они побежали.

Портал за спиной взорвался синим пламенем, поглощая аппаратуру, пульты, людей в белом и Волкова, который все еще пытался что-то кричать, цеплялся за остатки своей разрушенной мечты. Но команда уже неслась по коридорам, прочь из этой стерильной белой преисподней, прочь от лжи, прочь от прошлого.

Вера бежала последней. Ноги подкашивались, перед глазами плыло, но она бежала. Потому что впереди бежала Аня. Потому что Маркиз прикрывал отход. Потому что отец поддерживал под руку.

И потому что впервые в жизни она точно знала, кто она такая.

Вера.

Просто Вера.

Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, разъедая глаза. Она плакала – от боли, от потери, от того, что пришлось отдать сестре все общее, что у них было. Но внутри, глубоко-глубоко, там, где не достанут никакие нейроинтерфейсы и никакие безумные ученые, разрасталось тепло.

Облегчение.

Она наконец обрела себя.