Снаружи прозвучал final boarding call для их поезда. Двери с грохотом начали закрываться. Мир особняка мисс Яо, тихий и упорядоченный, остался там, в шумном, безумном Шанхае. Впереди был лишь гул колёс, тусклый свет вагона и тёмные поля за окном, уходящие на север, к столице.

Путешествие оказалось сном наяву, вырванным из ткани времени. Двухэтажный скоростной поезд, бело-синяя пуля, промчался через 1300 километров за считанные часы, превратив ландшафт за окном в смазанную акварель: сначала влажные рисовые поля и каналы Цзяннани, затем более жёлтые, плоские равнины, и, наконец, утром – чёткие, сухие линии предместий Северного Китая.

Ли спал урывками, сидя прямо и держа флягу с чаем на коленях, будто даже во сне не выпуская её из рук. Лон Шаоране сомкнул глаз. Он смотрел в тёмное стекло, где отражалось его собственное бледное лицо, накладывающееся на мелькающие огни, и думал о словах инспектора. «Приманка». «Свидетель». Его тихий кабинет в особняке мисс Яо казался теперь не просто укрытием, а иллюзией, которую кто-то терпеливо позволял ему строить, чтобы в нужный момент разрушить.

Когда поезд начал замедлять ход, объявив о приближении к Южному вокзалу Пекина, Ли встряхнулся, как медведь после спячки, и протёр лицо ладонями.

– Ну, встречай, – хрипло произнёс он, глядя в окно. – Столица.

Пекин вышел навстречу не шумом, а *масштабом*. Если Шанхай был вертикальным, тесным, лихорадочно бьющимся сердцем, то Пекин раскинулся горизонтально, величаво и спокойно под низким, бледно-голубым небом. Воздух здесь был другим – сухим, прозрачным, с едва уловимым привкусом пыли и далёкого угольного дыма. Он не обволакивал, а обнимал прохладой, даже сейчас, утром.

С вокзала они вышли не в хаотичную толчею, а на широкие, прямые как стрела проспекты, где движение было мощным, упорядоченным потоком. Ощущение было иное – не давление миллионов тел, как в Шанхае, а давление *истории* и *власти*. Оно витало в воздухе, исходило от массивных серых зданий сталинской архитектуры, от невероятной ширины тротуаров, от строгих, квадратных форм новых небоскрёбов вдали.

Над всем этим парило небо – огромное, не по-шанхайски высокое, кажущееся бесконечным. Солнце светило ярко, но без той влажной, душной ласки, что была на юге. Его свет был чётким, резким, отбрасывающим глубокие, чёрные тени.

– Сухой как в печи, – пробормотал Ли, закуривая сигарету и щурясь на солнце. – И ветер с запада нагонит ещё песка. Не Шанхай ваш, с его туманами.

Он поймал взгляд Шаораня, изучавшего панораму.

– Нравится? Величественно, да? – в его голосе прозвучала горькая ирония. – Здесь всё величественно. И расстояния, и здания, и замыслы. И ошибки, Шаорань. Ошибки здесь тоже становятся величественными. Потом их приходится расчищать таким, как мы.

Он отбросил окурок, раздавил его каблуком и кивнул в сторону очереди такси.

– Моя командировка на месяц. Твоя – пока неизвестно на сколько. Сегодня ты отдохнёшь в гостинице. Завтра – первая встреча в Цинхуа. Просто консультант. Ничего не знай, ни о чём не догадывайся. Смотри, слушай, кивай. А я буду рядом. Наблюдать. За тобой и за теми, кто будет наблюдать за тобой. Понял?

Лон Шаорань молча кивнул. Он вдохнул полной грудью этот сухой, холодный воздух Пекина. В нём не было запаха жасмина из сада мисс Яо. Здесь пахло будущим. И будущее это было огромным, безликим и абсолютно непредсказуемым. Он почувствовал себя песчинкой, занесённой ветром к подножию гигантской, древней стены. Стена молчала, но её тень уже легла на него длинной и холодной полосой. Путешествие кончилось. Начиналась игра.

Они не стали ловить такси. Инспектор Ли, ведомый каким-то внутренним чутьём, направился к остановке и практически втолкнул Шаораня в подошедший автобус № 331. Тот был битком набит людьми, пахнущими утренней спешкой, баоцзы и по́том. Их болтовня, резкие и звонкие пекинские акценты, оглушали после тишины купе. Лон Шаорань молча держался за поручень, наблюдая, как за окном проплывают циклопические развязки, стройки за синими заборами и вдруг – островки старого города с серыми стенами «сыхэюаней».

Отель оказался невысоким, современным зданием из стекла и бетона, затерявшимся в тени вековых платанов в переулке неподалёку от западных ворот кампуса Цинхуа. Место было тихое, почти незаметное, что, как понял Шаорань, вполне устраивало Ли.

В холле с холодным кондиционированным воздухом и безликой музыкой за стойкой ресепшена их встретила девушка. Ей на вид было лет двадцать, не больше. У неё было открытое, миловидное лицо с большими, будто удивлёнными глазами, аккуратно подстриженная чёлка и улыбка, которая казалась искренней и профессиональной одновременно. Она была одета в строгий тёмно-синий костюм, но на лацкане пиджака поблёскивала крошечная, стильная брошь в виде бабочки.

– Добро пожаловать, господин Лон, господин Ли, – сказала она, и голос у неё был звонкий, чистый, как колокольчик. – Ваши номера готовы. Всё оформлено согласно брони. Позвольте мне вас проводить.

Она вышла из-за стойки, и её движения были удивительно лёгкими и грациозными. Она провела их к лифту, нажала кнопку, и всё это время её улыбка не сходила с лица. Ли молча наблюдал за ней тяжёлым, оценивающим взглядом.

Номера были на одном этаже, через стенку. Стандартные, чистые, безликие: два кровати, рабочий стол, телевизор, мини-бар. Окна выходили во внутренний тихий дворик. Девушка вручила им карточки-ключи, ещё раз вежливо склонила голову.

– Если что-то потребуется, я всегда на ресепшене. Меня зовут Сяо Вэнь. Желаю вам приятного пребывания в Пекине.

И с тем же лёгким шорохом платья она исчезла.

Ли зашёл следом за Лон Шаоранем в его номер, прикрыл дверь и осмотрелся беглым, привычным взглядом, будто проверяя периметр.

– Удачненько устроились, – проворчал он, подходя к окну и чуть раздвинув жалюзи. – Институт в пяти минутах ходьбы. И тихо. Слишком тихо.

Он обернулся к Шаораню, и его лицо стало серьёзным.

– Ну что, учёный, удачи завтра. Иди в институт, знакомься, делай вид, что горишь своим консультационным проектом. Будь любезен, внимателен и немножко наивен. Идеальный приглашённый специалист.

Он сделал паузу, и его голос понизился, стал почти шепотом, но от этого – ещё более весомым.

– Но не забывай, что там, за этими стенами из красного кирпича и в этих библиотеках, тоже есть своя тайна. Не академическая. Та, из-за которой тебя сюда и заманили. Ты будешь на виду. Я буду рядом, чтобы прикрыть тебя, если начнётся… непредвиденное.

Ли кивнул в сторону окна, в направлении, противоположном кампусу.

– И к слову, районный отдел полиции – в двух кварталах отсюда. Совсем рядом. Это и хорошо, и… не очень. Помни об этом.

Он хлопнул Шаораня по плечу, жестко, по-солдатски.

– Отдыхай. Завтра – первый раунд.

Инспектор Ли вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Лон Шаорань остался один в центре безликой комнаты. Тишина здесь была иной, чем в особняке мисс Яо. Она была пустой, купленной, временной. Он подошёл к окну. Во дворике ни души. Где-то вдали гудел город. А где-то совсем рядом, за стенами, в тени вековых деревьев кампуса Цинхуа, ждала тайна, ради которой его выманили из шанхайского укрытия. И единственным якорем в этом незнакомом море был угрюмый инспектор в соседней комнате и холодное знание, что отдел полиции – «совсем рядом».

Оставшись один, Лон Шаоране сразу лёг. Он методично, почти автоматически распаковал необходимый минимум: бритву, зубную щётку, сменную рубашку. Повесил в шкаф пальто, поставил на стол портфель с письмом из Цинхуа. Безликая комната от этих действий не стала уютнее, но обрела призрачные черты временной территории, поля предстоящей битвы, где каждая вещь должна быть на своём месте.

Он принял душ. Горячая вода на мгновение смыла с кожи ощущение дорожной пыли и нервного напряжения, но не смогла проникнуть глубже, к тому холодному комку, что засел где-то под рёбрами. Вытеревшись жёстким, безликим полотенцем, он погасил верхний свет и лёг на слишком мягкую, чужую кровать.

Тишина отеля, в отличие от живой, дышащей тишины особняка мисс Яо, была искусственной, натянутой. Она не обволакивала, а давила. Из-за окна доносился лишь редкий, приглушённый шорох города – далёкий гул, похожий на дыхание спящего исполина. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щели жалюзи, рисуя на потолке бледные полосы.

Он закрыл глаза, ожидая бессонницы, ожидая, что его мозг снова и снова будет проигрывать слова Ли, улыбку девушки на ресепшене, строгие иероглифы приглашения. Но усталость, накопленная за лихорадочные сутки – от шока письма до безумной гонки по вокзалу и сюрреалистического путешествия в скоростной стальной пуле, – оказалась сильнее тревоги. Его сознание, словно перегруженный корабль, начало тонуть в тёмных, густых водах небытия.

Сон накатил не сразу, а тяжёлыми, чёрными волнами. Он не видел снов в привычном смысле – лишь обрывки ощущений: гул колёс, всё ещё отдававшийся в костях, мерцающий экран с названиями станций, угрюмый профиль Ли в полумраке купе, и повсюду – карта. Большая, старая карта, где очертания Шанхая и Пекина расплывались и перетекали друг в друга, а по ним ползали тени без чётких форм.

Он спал глубоко и беспробудно, как человек, совершивший долгий переход и нашедший наконец временную, но хоть какую-то передышку. Его тело, забывшее о бдительности в безопасной тишине шанхайского особняка, здесь, в эпицентре неизвестности, отчаянно цеплялось за возможность восстановить силы. Ни один звук с коридора, ни далёкая сирена за окном не потревожили его. Даже собственные тревоги отступили, утонув в физическом истощении.

Он проспал до самого утра.

Его разбудил не будильник, а резкая, непривычная полоса солнечного света, пролезающая через неплотно сдвинутые жалюзи. Она легла ему прямо на лицо, как холодное лезвие. Он открыл глаза и на секунду не понял, где находится. Потом всё вернулось: стерильный потолок, шум кондиционера, ощущение чужой постели.

Он лежал неподвижно, глядя на пылинки, танцующие в солнечном луче. Ожидаемого страха или паники не было. Была странная, пустая ясность и холод в груди. Ночь, как чёрный фильтр, сняла всё лишнее. Остался лишь факт: он в Пекине. Через несколько часов он войдёт в ворота Цинхуа. Вокруг него – тени и тайны. А рядом – только один ненадёжный союзник в лице угрюмого инспектора.

Он медленно поднялся с кровати. Тело ныло, но разум был чист и остр. Сон, глубокий и без сновидений, сделал своё дело. Он не принёс ответов, но дал силы, чтобы искать их. Лон Шаорань подошёл к окну, резко дёрнул шнур, раздвинув жалюзи. Пекинское утро, чёткое и безжалостное, ворвалось в комнату, заливая всё ровным, бездушным светом.

Битва, о которой говорил Ли, ещё не началась. Но передышка кончилась. Он был готов. Или, по крайней мере, больше не мог позволить себе быть неготовым. Он глубоко вдохнул сухой, холодный воздух и повернулся, чтобы собраться. Впереди был день, когда приманка должна была встретиться с охотником. И ему предстояло решить, кем из них он станет.