В которой машинная святыня даёт осечку при всех
Сертификацию назначили на субботу, на полдень по корабельному счёту, и обставили так, как Корпорация обставляла всё: чисто, торжественно и с трансляцией на всю Сеть. Господин Куница не был бы господином Куницей, подмахни он бумагу втихую, в пультовой, под чай. Бумагу полагалось подписать красиво — при публике, при камерах, с показательной заправкой первого сертифицированного борта, чтобы вся обитаемая Вселенная увидела, как дикий, серый, контрабандный угол Галактики под названием Развязка наконец-то вступает в семью цивилизованных, заправленных по протоколу миров.
Для показательной заправки Куница назначил собственный белый корабль — тот самый, без копоти. Расчёт был железный, выверенный до запятой: зальём в эталонный борт эталонное фирменное топливо через эталонный сертифицированный контур, досмотр нюхнёт, метки сойдутся, двигатели запоют ровно и сыто, и под это пение Куница распишется на станции, как на собственном дипломе о повышении. Камеры наводят на дюзы. Дюзы белее снега. Что у человека, у которого всё фирменное, может пойти не так?
Вася знал что.
Хитрость, которую он провернул в ночь на субботу, была не химическая, а чисто арифметическая — оттого Вася ею потом, у Лазаря, особенно и гордился. В чужой корабль он не лез, чужого топлива не трогал, к фирменным сканерам не притрагивался: лезть в хозяйство Корпорации означало статью и арест, это Вася понимал не хуже инженеров. Он сделал ход проще и наряднее. Накануне, заполночь, он сходил к Поликарпу — мириться.
Тот самый Вася, что неделю стравливал станцию по винтику, явился к Поликарпу с объятьями и здравым смыслом. «Поликарп Поликарпыч, голубчик, ну будет тебе воевать, всё одно подпишут, не мытьём, так катаньем. Ты вот что удумай: дай на показательную заправку своё топливо. Не Куницыно фирменное — своё, палёное, родное, терминальское. Пущай вся Сеть глядит, как наша смесь проходит ихний сертификат с первого разу! Это ж тебе реклама на пол-Галактики: терминал Развязки, мол, на уровне, хоть сейчас в семью цивилизованных. Цена твоей доле перед продажей — вдвое, втрое подскочит». И Поликарп, которому Вася так ловко лёг на самую больную струну — на гордость за свою смесь да на цену будущей доли, — Поликарп загорелся, как сухая ветошь, и тут же договорился с гостем, что показательный борт зальют топливом терминала. А Куница не возражал: отчего нет? Лишний широкий жест в эфир — «Корпорация сертифицирует даже местное сырьё», благородно, отечески, для картинки бесценно.
Одного Поликарп не знал. И Куница не знал. И знать не могли, потому что знал один Вася: к терминальной смеси Вася на этот раз своей капли не добавил.
В том и был весь фокус, и Лазарь, когда Вася ему после растолковал, долго молчал, а потом выговорил «ну и гнида же ты, Вася» — и в голосе его, против воли, стояло восхищение. Двенадцать лет Вася трудился, чтобы дешёвое притворялось дорогим. А тут единственный раз за всю карьеру не сделал ничего — и дешёвое осталось собой. Честным. Голым палёным грошовым топливом, без единой фирменной метки, потому что метки эти все эти годы дорисовывал Вася, а Корпорация про то не ведала и пребывала в уверенности, что станция и сама по себе достаточно породиста.
К полудню на причальной палубе собрали всю станцию — не спросясь, как сгоняют массовку: пусть камеры видят не пустоту, а ликующий народ, входящий в семью цивилизованных миров. Согнанный народ стоял хмуро, ещё не остыв от очереди, и ликовать не торопился, но камерам, нацеленным на белоснежный корабль и на сияющие дюзы, до настроения толпы дела не было. Куница вышел к объективам в свежем, без единой пылинки кителе, отглаженном, видимо, тем же утром взамен запылённого станцией, и произнёс короткое слово — про мост между диким фронтиром и большой Галактикой, про то, что даже скромное местное сырьё под доброй рукой Корпорации обретает наконец достоинство сертификата. При словах «местное сырьё» Поликарп, стоявший с краю в наглаженной по случаю робе, раздулся так, что китель на нём затрещал: его смесь, его терминальскую бодягу выбрали показать всей Вселенной, и цена будущей доли в эту минуту подскакивала в его голове с каждой секундой прямого эфира. Куница поднял руку — дать сигнал к заправке. Заработали насосы. В белоснежный корабль господина Куницы под прицелом всех камер обитаемой Вселенной полилось честное топливо Развязки.
И бортовой ИскИн — фирменный, сертифицированный, неподкупный — потянул носом плазму, не сыскал в ней ни единой метки Корпорации, опознал контрафакт и сделал ровно то, для чего был рождён и вскормлен: заглушил маршевые двигатели ради сохранения гарантии. А поскольку заправку для красоты вели на прогреве, с уже раскрученным предстартовым циклом, заглохший на прогреве двигатель повёл себя так, как ведёт себя всякий заглохший на прогреве двигатель: икнул, поперхнулся и выхаркнул в эфир, под камеры, на всю Галактическую Сеть, из обеих белоснежных дюз господина Куницы — густой, чёрный, маслянистый, совершенно несертифицированный клуб дыма.
Эталонный борт оконфузился прилюдно. По всем правилам протокола. Собственным сертифицированным ИскИном уличённый в контрафакте. И уличённый — на честнейшем за всю историю станции топливе; в этом и состоял, как формулировал потом Лазарь, цимес. Машина подавилась правдой. Двенадцать лет она исправно глотала Васину подделку и нахваливала — а от одной-единственной порции настоящего поперхнулась дымом на весь белый свет.
Трансляция, надо отдать должное оператору, держалась ещё секунды четыре. Этого хватило, чтобы вся обитаемая Вселенная разглядела лицо сертифицированного аудитора первого класса господина Куницы в ту минуту, когда жирная копоть оседала на его белый ворот, на стерильные плечи, на самую карьеру. И ещё хватило на одно движение, которого, кроме камер, никто и не приметил: Куница, забыв про эфир, про подпись, про Вселенную, выхватил из рукава свою салфетку и принялся тереть ворот — быстро, бестолково, размазывая копоть шире, как ребёнок размазывает по лицу слёзы, — тереть с тем простым отчаянием человека, у которого пачкают единственное, чем он дорожил по-настоящему, и который ещё не понял, что отчищать уже поздно и нечего.
А согнанная на палубу станция, которая полчаса назад отказывалась ликовать по команде, грянула вдруг сама, без команды, искренне, от всей души. Захохотал Гулько, забыв, что час как переметнулся; завизжала, хлопая себя по бёдрам, рыжая Степановна; загудел, затрясся в смехе весь хмурый народ, и даже сухой капитан, единственный, кто видел Васю насквозь, позволил себе короткий, сухой смешок — не Васе и не Кунице, а так, мирозданию. Это было единственное за всю субботу неподдельное веселье, и веселилась Развязка не оттого, что победила (Развязка ещё не знала, что проиграла), а оттого простого человеческого, что большой и чистый сел в лужу при всех, а маленькому и чумазому за это ничего не было. За такое на любой станции, на любой планете хохочут одинаково. Один Лазарь не хохотал. Он стоял в дверях своего кабака, привалясь плечом к косяку, смотрел на хохочущую палубу, на размазывающего копоть Куницу, на маленького Васю, не понимавшего ещё, какой ценой ему достался этот общий смех, — и думал то, чего на палубе не думал никто: даром такие субботы не проходят, и за всякое чужое унижение свет берёт после полную плату, да не с того, кто унизил, а с того, кто посмеялся. Но мысль эту Лазарь, по долгой привычке кабатчика, оставил при себе и пошёл за стойку — к вечеру в кабаке обещало быть людно, а после таких суток наливают щедро и пьют долго.
О проекте
О подписке
Другие проекты