В которой Вася побеждает и не рад победе
Куница глядел на очередь с мостика своего белого корабля — не выходя на палубу, через стекло, потому что выходить в гущу немытого, галдящего станции ему было физически тяжело. Он не злился, он считал, как считал всё на свете. Бунт у причалов был ему не страшен и даже на руку: бунтующую станцию проще описать в отчёте как очаг нездоровой зависимости от нелегального посредника, а себя — как санитара, этот очаг вычистившего. Беспокоило другое — сроки. До субботы оставалось трое суток, отчёт о сорванной заправке лёг бы наверх, наверху сидел тот, кому он был должен эту сертификацию, как Вася был должен свою трубу, — и при мысли о наверху Куница, сам того не замечая, протирал салфеткой и без того чистые пальцы. Толпу следовало разогнать прежде, чем она войдёт во вкус. И он разогнал её единственным верным средством — тем же, каким Корпорация разгоняла всё: не силой, а ценой.
Наутро над причальной палубой засветилось объявление — крупно, фирменным шрифтом, с улыбающейся эмблемой: «В честь скорой сертификации станции — фирменное топливо по специальной цене. Временно. Для всех». И цена под объявлением стояла Васина. Грошовая. Та самая, за какую Поликарп лил свою палёную бодягу.
Очередь дрогнула.
Это была не та беда, к какой Вася готовился, и оттого вдвойне опасная. Он держал оборону против дороговизны: пока фирменное втрое, человек идёт к Васе, потому что втрое жалко. А Куница взял да и убрал это «втрое». И тут открылось то, чего Вася за все годы ни разу не додумал, потому что незачем было: люди шли к нему не из любви и не по принципу, а из-за разницы в цене, и больше ни из-за чего. Сотри разницу — и при равном гроше всякий выберет настоящее с печатью, а не мутную каплю неведомо чего. Первым к белому кораблю потянулся, само собой, давешний сухой капитан, который и не таил, что давно ждал случая. За ним, помявшись, потянулись и другие — и первым из мявшихся оказался Гулько, тот самый, что громче всех орал на бочке «верно говорит!». Теперь он бочком, не глядя Васе в глаза, пристраивался к новой очереди и бормотал в оправдание не то себе, не то соседу: «Дык фирменное же. По той же цене. Я ж не против Васи, я ж за свой грош». Сосед понимающе кивал и пристраивался следом. Рыжая Степановна с «Чайки», та, что накануне сулила Кунице подавиться сертификатом, пересчитала в уме свои двадцать ходок, плюнула и тоже встала к белому. «Ты, Вася, не серчай, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Дёшево да с гарантией — это, милый, и есть рай. За что вчера орали, за то нынче и берём». И в этом «за что вчера орали, за то нынче и берём» была вся та же толпа, что давеча темнела лицом по Васиной указке, — толпа, у которой память коротка ровно настолько, насколько длинна выгода, и которую так же легко перекупить, как и поднять.
К полудню у Васиной горловины топтались двое самых упрямых, а у белого корабля вытянулся хвост, и хвост этот рос. Вася глядел на него с бочки, уже без речей, и считал, и счёт выходил скверный: на одном упрямстве оборону не держат, упрямство кончается раньше денег.
Лазарь нашёл его вечером в углу собственного кабака — Вася сидел над нетронутой кружкой и чертил пальцем по столу невидимые столбики.
— Сожрал он тебя, — сказал Лазарь не злорадно, а как сообщают диагноз. — Дёшево и фирменно. Против этого не попрёшь. Это тебе не дороговизна, на этом не сыграешь.
— Долго он так не протянет, — отозвался Вася, не поднимая глаз. — В убыток льёт. Это удочка, не торговля. Польёт неделю, толпу приучит, меня изживёт — и поднимет цену обратно, теперь уже навсегда, потому что меня к тому часу не будет. — Он наконец поднял глаза, и вместо вчерашнего азарта в них стояло что-то сухое и злое. — Окно у меня, Лазарь, дня три. Пока он в убытке. Дальше поздно.
— И чем же ты его за три дня? Правдой своей с бочки? Так правда теперь у него: дёшево и с печатью.
— Правдой не возьмёшь, — согласился Вася. — Правда у него. — Он помолчал, повертел кружку. — Стало быть, пойдём другим товаром.
И тут, как приметил про себя рассказчик, и случилась с Васей маленькая, незаметная постороннему перемена, какой не случалось за всю его тихую жизнь у трубы. На бочке Вася впервые торговал чистой правдой и сам себе дивился. А теперь, прижатый к стене дешёвым фирменным, потянулся он за товаром привычным, исконным — за ложью; только прежде он лгал плазмой, в чужих баках, по три капли, а нынче собрался лгать словом, в людские уши, и оптом.
Слух он запустил так же, как калибровал, — тихо, по три капли, в нужные баки. Шепнул Гулько по большому секрету, что демпинговое-то фирменное Куница сливает не простое: это, мол, списанный неликвид со старых станций, просрочка, у которой метки ещё держатся, а нутро уже село, оттого её и отдают за грош — сбыть, пока не разложилась вконец. Шепнул второму капитану, что в фирменной гарантии на «акционное» топливо мелким, в одну молекулу, шрифтом прописано: при заправке по специальной цене гарантия аннулируется, — стало быть, долетишь, а сломаешься в пути, так выплаты и не жди, акция же. Шепнул третьему, что своими ушами слыхал, как на том акционном уже встал чей-то борт у Сатурна, и хорошо ещё, что не насмерть. Ни словечка правды во всём этом не было. Но слух тем и хорош, что правды ему не требуется, — ему довольно лечь на готовый страх, а страха перед чужим товаром у вольного капитана всегда в избытке.
К утру длинный хвост у белого корабля поредел сам собой. Капитаны — народ суеверный и битый: выгоду они любят, а шкуру любят сильнее, и когда выгода начинает попахивать списанной просрочкой да аннулированной гарантией, выгода как-то сразу тускнеет. Кто-то воротился к Васиной горловине бочком, не глядя в глаза. Кто-то решил вовсе обождать до субботы — поглядеть, чья возьмёт. У белого корабля остался прежний сухой капитан, который слухам не верил, потому что был умён, да ещё двое таких же, кому гарантия и впрямь была дороже страшилок. Демпинг, рассчитанный на испуганное стадо, разбился о стадо ещё более испуганное — испуганное Васей.
Куница пересчитал с мостика поредевший хвост и понял, что его переиграли, — не понял лишь, кто и чем. Он искал диверсию, поломку, подкрученный счётчик — что-нибудь вещественное, годное в отчёт, что-нибудь, против чего у Корпорации имелся протокол. А подшить было нечего: по станции всего-навсего гулял слушок, у слушка ни автора, ни тела, ни состава. Куница впервые на этом камне столкнулся с оружием, против которого протокола не водилось, — с пустым человеческим словом, и оно, это слово, обошло его, аудитора первого класса, на повороте. Он стоял за стеклом, тёр салфеткой пальцы — уже не от брезгливости, а оттого, что рукам, привыкшим к бумаге и кнопке, некуда было себя деть, — и впервые с прибытия на его гладком лице проступило что-то, чего Вася, наблюдай он сейчас за мостиком, не преминул бы занести в свой столбик: растерянность человека, у которого отняли инструкцию.
Демпинг он свернул на третий день — держать убыток дольше не велела инструкция, а без инструкции Куница не умел. Цена на фирменное вернулась к прежней, станция выдохнула, гроши снова остались у одного Васи. Вася победил и на сей раз. Но победа далась не правдой и не каплей, а грязным шёпотом, и было в этом что-то, от чего не хотелось хвастать. Лазарь нашёл его поздно вечером в углу, над нетронутой кружкой.
— Чего смурной? Отбился же.
— Отбился, — согласился Вася. — Знаешь, что обидно, Лазарь? На бочке я правду говорил. Первый раз в жизни — чистую правду, и меня чуть не сожрали. А наврал — спасся. Что ж это за камень, где за правду по миру, а за брехню в дамки?
— Камень обыкновенный, — сказал Лазарь и налил ему, не дожидаясь просьбы. — Других не возят.
О проекте
О подписке
Другие проекты