Мама утром ушла на работу мыть пол, сказав, что скоро вернётся и принесёт сладостей. Я устроился перед телевизором, пока младшая сестра играла в свои куклы. Мы проводили время в ожидании сладостей как могли. Я даже успел накатить стакан подсолнечного масла, перепутав его с квасом. Пока меня тошнило в ванной, раздался звонок в дверь. Я немедленно сломя голову выскочил в коридор, открыл замки и распахнул дверь.
Пришла мама и сладости! Слышу, как по залу ко мне бежит сестрёнка.
Но на пороге квартиры стоит не мама, а два помятых мужика с позавчерашними лицами. Я принимаюсь закрывать дверь, но силёнок у меня мало и «колдыри» вваливаются в квартиру, что-то неразборчивое бубнят и плюхаются на диван перед телевизором.
– ВЫ КТО ТАКИЕ?! – интересуюсь я.
Уже глядя в телевизор, мужик махнул рукой, мол, отвали, щегол.
Я сжал кулаки. «Эх, наган бы! Я бы этим контрам устроил танцы!».
Поняв, что реагировать на меня никто не собирается и, заметив, что сестрёнка затаилась под кроваткой, я решительно побежал на кухню, распахнул форточку и закричал:
– Тётя Валя, тут какие-то мужики к нам пришли!
На лавочке перед парадным входом всегда сидели соседки-бабушки, обсуждая наркоманов, потенциальных наркоманов, проституток, потенциальных проституток, алкашей и Ельцина. Среди них соседка из квартиры напротив – тётя Валя, – большая и сильна женщина. Услышав мой отчаянный крик, она немедленно отправилась на помощь.
Первого мужика, как котёнка, она за шкварник выволокла в коридор, а второй, сильно ошарашенный, побежал следом. Тётя Валя попутно объясняла им основные правила гостеприимства:
– Ах, вы пидоры гнойные! Паскуды! Убогие имбецилы! Крысы потыканные!
Мужики сразу активизировались и начали втягиваться в происходящее.
– Пусти ты, ведьма! – беспомощно кричали они.
Но из хватки тёти Вали вырваться непросто. Уже на улице меж лавочек, на глазах у всего подъезда, она мутузила их, схватив каждого за воротник:
– Шары свои залитые протрите, гамадрилы мошоночные! Куда вы прётесь! Да я вас, синих губошлёпов, сейчас как изоленту на рябину намотаю!
Она сталкивала их друг с другом, а мужики, как рыбы, хватали ртом воздух, пытаясь уцепиться за что угодно, лишь бы перегрузки прекратились. Из-за поворота появилась наша мама, успев к разгару корриды. Щёлкая семечки на лавочке, бабушки-соседки немедленно объяснили ей происходящее и ввели в курс дела.
Мама пришла в страшную ярость и схватила одного из мужиков. Неуклюже, но чётко, она выписывала несчастному удары по ошарашенной морде кулаком. Тётя Валя освободившейся рукой, словно рельсой, также начала раздавать прямые в челюсть, ухо и нос.
С трудом сообразив, что разъярённые женщины полны энтузиазма и переполнены энергией, мужики с помятыми рожами всё-таки вырвались и начали срочно эвакуироваться из города с криками:
– Хоспаде! Зачем же так БИТЬ!
Они побежали, высоко перепрыгивая через песочницы и ловко огибая качели, а через три секунды скрылись за углом «хрущёвки».
– Алкаши-разрядники! – восторженно воскликнули бабушки на лавочке.
Мама зашла в квартиру. Сказала мне несколько ласковых слов о том, что нельзя открывать дверь, не поинтересовавшись, кто пришёл. Я сказал, что впредь буду более внимательным.
Свои первые большие деньги я заработал очень легко - слепив из пластилина пожарную часть №4 по ул. Комбинатская, где мама работала техничкой. Мне было шесть лет.
А папа работал на лесопилке без номера и зарплату там почти не выдавали или выдавали опилками. Так что денег было мало, но я в тонкостях разрушенной экономики 90-х мало разбирался и постоянно просил сникерсы, игрушечных трансформеров или вагенвиллсы.
– Заработай и купи, – говорили мне. – Думаешь, это легко?
– Откудова мне знать, я на работу ни разу не ходил… – обиженно бубнил я.
Меня немедленно решили научить уму-разуму.
Лесопилку я бы сразу спалил, а вот проделать такое с пожарной частью мне вряд ли бы удалось, поэтому я стал проводить время с мамой на её работе. «Штоб знал – каково это!».
– Это безопасное место! – утверждала бабушка. – Уж лучше там, чем во дворе, где одни наркоманы клей нюхают... Что может произойти с маленьким юношей в пожарной части?
Эх, бабушка...
Во внутреннем дворе пожарной части стояла старая деревянная наблюдательная башня. За ненадобностью её основательно давно заколотили, потому что гнилая и скрипит под ветром. Она стояла неприступной десятилетиями.
Её я излазил вдоль и поперёк в первую очередь, разглядывая всякое сверху. Ведь, если башка пролезла, то маленький чекист с бластером пролезет полностью.
Ещё во дворе стоял старый разобранный самолёт. Ребятишки могли рассчитывать лишь на ржавую ракету из листов железа перед домом, а у меня одного был НАСТОЯЩИЙ самолёт.
Я ходил на работу. Правда, не работал. Болтался из угла в угол по территории части. Короче, был бесполезен, как садовый шланг в середине января.
Взрослые думали, что я сильно устаю вставать по утрам и проводить целый день в непонятном месте. Ехидно спрашивали:
– Понял, что такое зарабатывать деньги? Нелегко – ходить на работу?
– Не особо. Ещё неделю поработаю.
– Да задумал он что-то, – листая газету, говорил батька. – А вы ему верите.
– Нет, он умница: целую неделю рано вставал и не просился домой, – сказала мама. – Заработал себе на новый пуховик!
На следующей рабочей неделе ловко лазая по огромному сугробу за пожарной частью, я нечаянно сорвался вниз и упал на бетонные блоки прямиком своей пухлой мордашкой. И даже бровью не повёл. Особенно правой, которую основательно разбил.
Как бы то ни было, но ныть по такому случаю я не стал, потому что бровь всё равно зашьют. Подумаешь. Не в первый раз. Волновало другое: я в этот день надел новый пуховик и замазал его в кровище.
– Сына, – смывая с моей рожи кровь, говорила расстроенная мама. – Ну как так?.. То ты себе об бордюр ЛЕВУЮ бровь разобьёшь, пока батька машину моет; то по колено погрязнешь в какой-то трясине посреди двора, тестируя новые резиновые сапоги; то выпьешь стакан растительного масла, думая, что это квас… Будь, пожалуйста, повнимательнее!
– Хорошо, мам.
Мы вернулись домой.
– Я же говорил, – сказал батька, листая газету. – Хитрожопый он. Не берите его больше в пожарную часть, пока он её нахер не спалил.
Бабушка ойкала и ахала, какой же я, мол, невнимательный...
– А я его на концерт самодеятельности пожарной части записала… – вздохнула мама. – Вот как теперь? Надо стих выбрать, поделку сделать…
– С разбитой рожей пусть Есенина читает, – предложил батька. – Из пластилина что-нибудь слепит. Бездельник. И в кого он такой?
Он громко поправил газету.
Прошла неделя. Меня нарядили в красивую рубашку с широким воротником, брючки и большой галстук. На правую бровь налепили аккуратную полоску лейкопластыря.
Я вышел на сцену актового зала пожарной части и оглянулся. Мама, одетая в красивое платье, стояла на краю сцены и взволнованно сжимала в руках платок. Но я всё выучил и помнил. Кивнул ей и начал, детским, звонким голосом громко рассказывать на весь зал:
Белая берёза
Под моим окном...
Закончив, отвесил поклон. Мне аплодировали. Я снова посмотрел на маму. Она была рада.
И тут настал гвоздь номера: я эффектно махнул рукой как Амаяк Акопян и на сцену приволокли стол, на котором я из пластилина бережно слепил целую пожарную часть. Все поднялись с мест, чтобы разглядеть поближе. Затем стол опустили вниз к первым рядам. Все восхищённо загудели:
– Надо же!
– Да вы поглядите!
– Как аккуратно!
– А сколько тут всего!
Народ пребывал в восторге. Я гордился собой, мною гордилась мама и вообще все. Это был триумф. Не зря я ходил две недели «на работу». Вроде бездельник, и рожа разбита… а тут такое.
За яркое выступление и пластилиновую пожарную часть маме немедленно выдали премию – половину её зарплаты. Совсем неплохо для шестилетнего славного малого.
Мною дома все немедленно загордились.
– Молодец какой! Весь в меня! Завтра на лесопилку поедем стихи читать и опилки склеивать! – потирая руки, сказал батька.
О проекте
О подписке
Другие проекты