Глава 7

Лариса, наконец, решилась оставить Следственный комитет и, как они там говорят, исполнила рапорт. Если по-нашему, по-граждански — написала заявление об увольнении, а я постарался сделать так, чтобы ее непосредственный руководитель, ни за что не желавший отпускать ценную работницу при нехватке кадров, подписал рапорт без споров и лишних слов. Так что все знакомые Лаврентьевой, только руками разводили в недоумении, высказывая за глаза разные предположения о том, как же ей такое удалось. Люди есть люди, обычное дело, не стоит обращать внимания.

А дальше я сделал своей девушке диплом медицинского института одной из кавказских республик, где никто никогда концов не найдет, поскольку подобных дипломов там выдается немало, были бы деньги. При этом если бы кто-то захотел все же проверить, то во всех документах вуза сохранились все нужные записи — не какие-то липовые, дописанные потом, а самые что ни на есть настоящие. Любой преподаватель мог поклясться, что студентка Лариса Лаврентьева была отличницей и закончила ординатуру по специализации «Пластическая хирургия», получив красный диплом и свидетельство об аккредитации как пластический хирург. В соответствии с этими документами она была принята Котельниковой на мое прежнее место, где, по сути, и стала выполнять работу Скульптора. Здесь важно уточнить, что я не просто выдал девушке диплом, я еще и вложил в ее голову все знания, которые она получила бы, если б действительно закончила мединститут с отличием, а не просто просиживала там штаны и юбки. Так что теперь Лариса сама путалась, где же она на самом деле училась, и кто она такая — юрист или хирург. Смею надеяться, хирург из нее выйдет хороший, независимо от того, каким юристом она была.

Но для всех ее прежних коллег, если бы они решили поинтересоваться, она устроилась юрисконсультом в частную контору на отличную зарплату, скорее всего, получив протеже от своего нового любовника, богатенького мажора.

Что, в принципе, недалеко от истины, вот только мы не любовники, у нас с Ларисой настоящая любовь, а не пошлая близость тел. И с ней я был почти человеком, свалив заботу о Веере на плечи остальных моих «я». Если честно, не очень понимаю, как такое вообще возможно, но я действительно теперь могу жить как обычный человек. Как, например, живет моя мама.

Мне нравится любить ее, мою Лѝсу, мне нравится быть с ней обычным, испытывать простые человеческие чувства влюбленного сердца. В эти минуты я забываю, что я Гений, сверхсущество, надзирающее за мирами, по желанию которого меняются реальности, исчезает без следа существующее и начинает существование несуществующее. С ней я становлюсь пылким юношей, каждой клеточкой тела поглощенным своей любовью.

Когда я смотрю на нее, мир вокруг будто замедляет свой ход — словно кто‑то повернул невидимый регулятор времени. Шум улиц, голоса людей, даже биение моего сердца — все отступает на задний план, оставляя место только ей одной. Она словно центр вселенной, вокруг которого вращается все остальное, — как планета, притягивающая к себе свет звезды, купающаяся в его мягком сиянии и сама начинающая излучать тепло.

Ее улыбка — как первый луч солнца после долгой зимней ночи, пробивающийся сквозь свинцовые тучи. Легкая, едва заметная, но от нее внутри разливается тепло, будто кто‑то зажег маленький костер в самой глубине души, и пламя его, робкое поначалу, разгорается все ярче. Когда она смеется, глаза ее искрятся, словно в них рассыпали горсть звезд, упавших с ночного неба. Я ловлю эти мгновения, запоминаю их, складываю в тайный уголок памяти, как драгоценности в ларец, чтобы потом, в минуты грусти, мысленно вернуться к ним и снова ощутить это тепло — будто прижаться к согретому солнцем камню в холодный день.

Я разглядываю ее черты: аккуратный нос, чуть вздернутый, любовно выверенный рукой Скульптора, кончик которого выдает упрямый характер; тонкие брови, изгибающиеся, как крылья птицы в полете; ресницы — длинные, темные, отбрасывающие тени на щеки, когда она опускает взгляд, словно занавески, скрывающие тайну. В этих деталях — целая история, которую я готов изучать бесконечно, как древний свиток, где каждая буква — откровение.

Ее волосы — словно шелковая река, текущая по плечам, переливающаяся оттенками темного меда и каштана. Иногда они рассыпаны волнами, как морские барашки на ветру, иногда собраны в небрежный пучок, но всегда кажутся такими мягкими, что рука сама тянется прикоснуться, погладить. Я представляю, каково это — провести пальцами по этим прядям, ощутить их легкое скольжение, будто гладишь крыло ночной бабочки.

Когда она говорит, я не всегда слышу слова. Я слушаю интонации: как голос становится выше, когда она взволнована, — будто мелодия флейты, взлетающая к небесам; как чуть хрипловат он по утрам, напоминая шепот прибрежных волн; как звучит особенно нежно, когда она шепчет что‑то тихо, только для меня, — словно ветер, перебирающий струны невидимой арфы. Ее жесты — плавные, выразительные — дополняют речь, рисуя невидимые картины в воздухе, как художник мазками кисти создает пейзаж.

Иногда она замечает, что я не слушаю ее, смысл слов и правда проходит мимо моего сознания, я лишь наслаждаюсь звучанием ее голоса, и тогда она слегка злится. Брови чуть сдвигаются, образуя тонкую морщинку на лбу — как всплеск крохотной рыбки на поверхности тихого озера, нарушающий зеркальную гладь. Губы сжимаются в тонкую линию, а в глазах вспыхивает огонек — не ярости, нет, а скорее игривого возмущения, как у кошки, заметившей, что ее игнорируют в пользу солнечного зайчика.

— Ты опять не слушаешь! — произносит она, и даже в этих словах, в этой легкой досаде для меня звучит музыка.

И это тоже кажется мне прекрасным. Ее раздражение — как внезапный порыв ветра в теплый летний день: он на мгновение растревожит листву, заставит вздрогнуть, но не принесет холода. Наоборот, оно подчеркивает то, что обычно скрыто за улыбкой и спокойствием, — живую, настоящую, непосредственную натуру.

Желания, которые она во мне пробуждает, подобны волнам, бьющимся о скалистый берег. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сделать то, что так хочется в эти мгновения: протянуть руку и осторожно убрать прядь волос, упавшую ей на лицо, — так, чтобы прикосновение длилось чуть дольше, чем нужно; наклониться ближе, вдыхая едва уловимый аромат ее духов — что‑то цветочное, с легкой нотой цитруса, — и на секунду закрыть глаза, запечатлевая этот запах в памяти, как редкий парфюм, созданный самой природой; поймать ее взгляд и задержать его, не отпуская, — будто между нами протянулась невидимая нить, которую нельзя рвать; коснуться ее запястья, почувствовать, как под кожей пульсирует кровь, — ровно, спокойно, но так волнующе; прошептать что‑то на ухо — не важные слова, а просто звук, дыхание, признание в том, как она на меня действует; обнять ее так крепко, чтобы на миг мир перестал существовать, и были только тепло ее тела, биение сердец в унисон и ощущение, что все на свете встало, наконец, на свои места. Но сейчас нельзя, потому что она, кажется, говорит какие-то серьезные вещи, хотя я и не понимаю смысла ее слов, поглощенный чувствами и желаниями.

Эти желания накатывают волнами — то затихают, то вспыхивают с новой силой. Я сдерживаю их, потому что хочу не просто какого-то одного момента — я хочу всего: ее смеха, ее взглядов, ее доверия, ее искренности. Хочу, чтобы каждое прикосновение было не порывом, а обещанием. Чтобы каждый взгляд говорил больше, чем слова. Чтобы она знала: все, что я чувствую, — это не просто вспышка, не просто порыв страсти возбужденной плоти, а глубокая, прочная связь, которая растет с каждым взглядом, с каждым словом, с каждым мгновением рядом с ней.

А ее руки… Они умеют все: держать чашку с горячим чаем так, что пар окутывает лицо, словно туман над рекой; перелистывать страницы книги с бережной осторожностью, будто касаются крыльев бабочки; рисовать на запотевшем стекле причудливые узоры — лабиринты судеб; касаться моей ладони — и от этого простого прикосновения по коже бегут мурашки, как от пробежавшего по полю ветерка. В этих руках — сила и хрупкость одновременно, и я восхищаюсь ими, как произведением искусства, созданным самой природой (и чуть-чуть талантом Скульптора).

Когда она задумчива, взгляд ее устремляется куда‑то вдаль, за пределы видимого, — как будто она смотрит сквозь стены, сквозь время. В такие моменты мне хочется заглянуть в ее мысли, понять, что там, за этой легкой дымкой грусти или сосредоточенности. Но я сдерживаю себя, не смея разрушать пелену загадочности пошлым чтением мыслей. Но даже это молчание говорит со мной — оно учит терпению, уважению к ее внутреннему миру, как учит тишина леса, полная скрытых звуков.

А когда она смотрит на меня… О, это самый драгоценный момент. В ее глазах я вижу отражение себя — но не того, кто я есть, а того, кем могу стать: смелее, добрее, светлее. Там есть доверие, как в глубине горного озера; тепло, как в очаге родного дома; иногда — легкая насмешка, искрящаяся, как блики на воде; но всегда — искренность, чистая, словно утренняя роса. И в этот миг я чувствую, как все внутри наполняется светом, будто кто‑то включил невидимую лампу, разгоняющую тени, или будто распускается цветок, впервые увидевший солнце.

Я ловлю себя на том, что запоминаю мелочи: как она заправляет прядь волос за ухо, когда смущена, — будто прячет маленькую тайну; как морщит нос, если что‑то кажется ей забавным, — словно котенок, почуявший запах мяты; как слегка наклоняет голову, слушая меня, — как любопытная птица, прислушивающаяся к песне ветра. Эти детали складываются в единую картину — картину ее жизни, частью которой мне посчастливилось стать, как мозаика, где каждый кусочек — драгоценность.

Когда я смотрю на нее, я чувствую трепет — как перед чем‑то невероятно ценным и хрупким, словно перед распускающейся орхидеей; благодарность — за то, что она есть, за то, что делится со мной своим миром, как делится родник своей чистой водой; надежду — что эти мгновения будут длиться вечно, как бесконечный летний день; любовь — тихую, глубокую, всепоглощающую, как океан, в котором тонет горизонт.

Она — как рассвет, который каждый раз удивляет по‑новому, как мелодия, что звучит в душе даже тогда, когда затихает в реальности, как книга, которую хочется перечитывать снова и снова, находя в ней новые смыслы. И каждый раз, когда я смотрю на нее, я понимаю: это не просто взгляд — это признание, благодарность, обещание быть рядом. Потому что в ней — весь мой мир, как в капле воды отражается целая вселенная.

Уф, что это на меня накатило? Как ребенок, ей Богу.