Глава 3
Естествознатель

Почему-то первое, что, а вернее кто, приходит на ум, когда обращаешь свой взгляд в глубину веков, в далёкое, далёкое прошлое, то это один видный естествознатель, известный всем по имени Дарвин, со своим происхождением видов и естественным отбором. Что ж, не буду лукавить, а я с ним во многом согласен. В частности в том, что природой в качестве продолжателя рода, путём неимоверной борьбы за выживаемость, из миллиона претендентов, был выбран именно я. И при этом, я сам всего достиг, несмотря даже на то, что на тот момент во мне не было ни капли разума, и мною двигала моя жизненная сила. И если Дарвину так хочется, то пусть всё это будет называться естественным отбором.

Правда, право я не понимаю, из кого ещё можно было выбирать, и у меня прямо-таки с языка слетают отборные слова в адрес всё того же Дарвина, если он допустил в своём сочинении некую, неизвестную мне мысль. И что-то мне подсказывает, что и сам Дарвин считал естественным то, что природа остановила свой выбор на нём, таком умном, и оттого он теперь ей дифирамбы поёт. Пресмыкается, в общем. А это говорит о том, что он недалеко от обезьяны эволюционировал (вот почему он, в своих работах столь много внимания обезьянам уделил, близок им, в общем), в отличие от того же меня живорождённого, а не как он из яйца своего понимания жизни вылупившегося.

Да, кстати, о яйце. И ответ на допотопный вопрос о первоочередности появления яйца или курицы, лежит в плоскости понимания вот таких умников, как Дарвин, которые задаются этим вопросом лишь для того, чтобы задаваться им с глубокомысленным видом, и тем самым умника из себя строить и показывать себя крайне занятым человеком. А не будешь демонстрировать занятость, то тебя немедленно за бездельника примут и затем заставят что-нибудь по дому делать. Ведь некоторые вопросы для того только и возникли, чтобы существовать, как некая каверза для человека, указывая ему на то, что он всего лишь человек и выше головы ему не прыгнуть.

– Чарльз, хорош делать вид, что чем-то занят. Иди коров накорми. Сам же говорил, что труд сделал человека из обезьяны, а сам между тем и палец об палец дома не ударил. – Уж и не знает, чем ещё достать Дарвина, его до чего же вредная супруга Эмма. Просто поражая его своим нахальством и откровенным передёргиванием фактов. Как это он палец об палец не ударил. А кто спрашивается, намедни, гвоздь к табуретке прибил (почему к табуретке, так в неё было удобнее), в ответ на очередное её зубоскальство и принижение его мужского достоинства, пока что в части его ничего по дому сделать не допросишься. А вот если бы она, своим, вечно косящимся в непонятную для Дарвина сторону взглядом, на этот раз указывая в сторону спальни, посмела с укоризной и отчасти досадой заикнуться о его, даже не неспособности стать зачинателем рода (там всё в порядке), а подходу к этому делу только с исследовательских позиций, – трепло, а не родоначальник, – то Дарвин на этот раз не стал бы с ней церемониться и показал бы ей, где раки зимуют (это была одна из его новых, так и незаконченных теорий, пришедшей ему в голову во время вот таких домашних свар).

– Да как ты смеешь, так безбожно врать?! – перекосившись в лице, возмутился Дарвин. – Сама же прекрасно знаешь, что это не так, а всё равно так говоришь. Да и, в конце концов, может же человек устать. – С трагизмом в лице добавил Чарльз. Но супруга Чарльза Эмма, к его сожалению, что подтверждается его же теорией, особа дюже крепкая, как физически, так и в диалектическом материализме, и поэтому ему не стоит ожидать от неё послабления. Ведь она не только прошла естественный отбор, – огонь, воду и медные трубы, – но и реализовала саму себя, пройдя жесточайший отбор с видовой стороны. И что интересно, так это то, что самым крепким препятствием на пути к их счастью, можно не верить, а был сам Чарльз, со своими скорее близорукими, нежели недальновидными взглядами на неё.

В общем, он, как и всякий учёный, с задатками гения, по большей части дня живущий в глубине своих мыслей и размышлений, и оттого незамечающий людей рядом с ним находящихся, в упор не замечал своего счастья в лице Эммы. Так что Эмме пришлось изрядно потрудиться, прежде чем Чарльз её заметил и понял, что без её внимания к нему, – она вовремя подушку под его зад подложит (все самые знаковые гении страдали геморроем, который их и мотивирует к открытиям – этим гениям всё на месте не сидится, как будто в заднице что-то свербит, бытовала ещё такая поговорка) и спичку зажжёт для его трубки, – все его потуги сделать величайшее открытие обречены, если не на провал, то, как минимум, на не успех – его поднимут на смех за это своё открытие, удивившее не только простых людей, но и видавших виды и всякое слышавших учёных. Что, между тем, отчасти и случилось с открытием Чарльза. А это всё, не раз в пылу горячности Чарльза, наводило его на мысль о самоубийстве своего открытия.

– Как Галилей отрекусь, а затем посмотрю, каким путём пойдёт человечество, пренебрёгшее мной и моей мыслью. – Прямо всё внутри Чарльза холодело при одной только такой мысли, обрекавшей человечество на движение, а точнее, застой в свой без эволюционный тупик. – Я-то буду эволюционировать, а ты, человечество, всё будешь топтаться на месте, – здесь Чарльз, конечно, перешёл все грани, перейдя на ты с человечеством, но его можно понять, он сейчас в мыслях эволюционировал, а человечество нет. И Чарльз даже слегка себе позволил вознестись над остановившимся в своём развитии человечестве и снисходительно посмотреть на него сверху вниз, само собой только в его воображении. Ведь каждый не рядовой учёный, а что уж говорить о тех из них, кто чуть ли не гении, обладает феноменальной памятью и воображением, и даже можно сказать больше, от степени воображения и фантазии в его голове, зависит учёная степень учёного. А не будь в голове учёного воображения, то, что тогда его будет мотивировать на исследовательскую деятельность и отчего он будет отталкиваться в своих учёных изысканиях, о которых до настоящего дня никто не имел ни малейшего понятия и даже себе представить не мог, что такое может быть и за всем этим вот такая невероятная вещь скрывается.

А Чарльз между тем, лежит у себя на кровати и ухмыляется при виде того, до чего себя человечество довело и доводит, не прислушавшись к его учёным советам.

– Ну, топчись, топчись человечество на одном месте, – похихикивает себе в усы Чарльз, отчётливо видя, как человечество дальше сапог не ушло, – таким регрессирующим темпом вы в болото застоитесь и скоро перестанете размышлять о смысле и цели жизни. А зачем, когда всё наглядно видно и ясно – главное в жизни устоять на месте и не упасть. И как было тысячу веков назад, так и через тысячу веков будет тоже самое. Как говорили на одном, только самим понятном языке, так и продолжим так браниться. И как подходили к дамам господа с дискриминационных позиций воодушевления и деликатности обхождения, так и будут им руку подавать и пододвигать им стул за столом, нисколько не заботясь об их праве на выбор, и может быть, наличия желания самой подвинуть себе стул. – Чарльз, так рассуждая, явно что-то о будущем знал.

И так бы человечество, а это каждый из нас, кто не приходился близким родственником этому мстительному Чарльзу, прибывало в своей отсталости, в девятнадцатом веке, совершенно не развиваясь, если бы Чарльз не передумал и вскоре не сказал своё: «А оно всё же эволюционирует!». И это всё благодаря его Эмме. Которая не может без того, чтобы за что-нибудь не накричать на него – ей без этого спокойно не спиться.

– А что, без света не думается?! – с порога в спальню завела свою возмущённую шарманку Эмма, указывая на горящую лампу. И Чарльз не успевает ей даже возразить: «Да, так светлее мысли рождаются», как она своим дополнением срезает все его потуги на возражения. – А мне потом думай, где искать деньги на керосин. – И Чарльз, припёртый к стенке аргументами Эммы, ничего не может возразить и тушит лампу. На чём его унижения не заканчиваются. – А ну подвинься, лодырь, разлёгся на всю кровать, – из темноты, чуть сбоку от Чарльза, доносится недовольный голос Эммы. И Чарльз вновь не успевает отреагировать, как он уже физически прижат к стенке, массивным толчком Эммы в бок. И Чарльз, прижатый всем собой и главное головой к стене, от безвыходности своего положения, про себя всхлипнул и вдруг понял, что человечество имеет право на прощение, а вот Эмма нет.

Между тем очередной спор между Чарльзом и Эммой в самом разгаре. И Эмма в ответ на его вполне аргументированное заявление, не только не устыдилась своего дерзновенного поведения, в котором она ещё смеет перечить своему мужу-кормильцу, что указывает на то, что она не читала домострой, а она в один момент выпрямляется, – она до этого мыла полы, а Чарльз вносил свою лепту в наведение чистоты тем, что вначале следил, а затем встал посреди комнаты, как истукан и всем своим видом начал выбешивать Эмму, – к похолоданию спины Чарльза скручивает в узел тряпку досуха, и громогласно заявляет. – Ну, ты и подлец! – И вслед за этим так своей головой покачала, что Чарльзу стало до жути страшно, а уж спрашивать о том, почему он подлец, то он об этом и подумать не смел. – Пусть буду подлец, и на этом пусть будет всё. – Молил про себя проведение Чарльз.

Ну а его Эмма на этом естественно не останавливается и ей повода даже не надо, чтобы найти причину наорать на Чарльза. – Интересно, – подбочившись руками, страшной интонацией голоса проговорила Эмма, – а почему это ты не интересуешься, почему я тебя подлецом назвала? Неужто для этого есть все основания? – с глубоким подтекстом задалась вопросом Эмма, вперившись взглядом в него.

А Чарльз, если честно и сам не знает, почему это так вышло, и скорей всего, оттого, что он растерялся. Но разве ему сейчас в этом поверят, если он это скажет, да ни за что. И Чарльз…Да ничего Чарльз не успевает, за него всё скажет и объяснит его благоверная Эмма, с половой тряпкой в руках, которая вскоре, как что-то подсказывает Чарльзу, будет смывать с его лица все следы его живой выразительности. А простыми словами, она так врежет ему тряпкой, что его только видели стоящим на ногах. А вот если посмотреть вниз, на пол, то там можно будет увидеть плачущего Чарльза, сбитого с одного удара тряпкой по лицу.

– Ну и прохиндей ты, Чарльз. – Не сводя своего, насквозь видящего всю подлость души Чарльза взгляда, начала себя заводить Эмма. – Теперь-то я поняла, какой ты на самом деле человек. А я-то всегда думала, что ты всего лишь параноидального типа сноб, – оттого ты столь большое внимание уделяешь человеческому роду, – ан нет, это, как оказывается, всего лишь цветочки. А твоё объяснение: «У меня на роду написано таким быть», есть всего лишь твоя уловка для меня. А если это так, то я хотела бы знать, что мне на роду написано. Ну, – Эмма требовательно посмотрела на Чарльза, – что молчишь?

А что Чарльз может ей сказать такого, чтобы она успокоилась, да ничего. Он отлично знает: чего бы он не говорил, это её не успокоит, если она сама к этому не склонит себя. А для этого нет лучше средства, которое сейчас находится в её руках. Ну а если ему всё равно не отвертеться от тряпки, то к чему все эти его унижения. – Буду прямо в глаза смотреть опасности. – Всё же решил прищуриться Чарльз, продолжая молчать.

Эмма же, видя насколько её Чарльз невыносимо упёртый тип, считающий, что всё должно быть так, как он того хочет, ещё больше на него рассердилась и расстроилась за себя несчастную, вынужденную жить с таким жестоким, бессердечным человеком.

– Хорошо Чарльз, – совершенно неожиданно для Чарльза, вдруг примирительным тоном голоса говорит Эмма. Что не может не напрячь его и по-особенному испугать: Что она ещё придумала? – Давай начистоту, – заговорила Эмма, невольно заставив Чарльза бросить оценивающий взгляд на пол. Что было замечено Эммой, всегда придирчиво относящейся вот к таким взглядам: Вот только попробуй выразить критичность взгляда! – Но Чарльз нем лицом и Эмма не сбивается со своей мысли. – Ты же знаешь, что я тебя, как облупленного знаю, и поэтому тебе не стоит увиливать от ответа и искать отговорки. Так что я жду от тебя прямого ответа на мой звучащий в единственном экземпляре, прямой вопрос. – Эмма на этом месте сделала кульминационную паузу, для того чтобы Чарльз осознал всё ею сказанное и даже не думал мухлевать с ответом. А Чарльз об этом и не думал думать, а он в предчувственном напряжении принялся судорожно соображать, пытаясь нащупать то, о чём она хочет его спросить.

– Неужели подозревает? – похолодев в сердце, вопросил себя Чарльз. – Но в чём? – вслед задался вопросом Чарльз, совершенно не понимая, в чём его можно заподозрить таком, за что ему было бы стыдно и неловко. А этого, скорей всего, и добивается Эмма, деструктивный человек, который получает удовольствие от его неловкостей и падений на мокром полу. – Так вот почему, она его так часто моет! – потрясла догадка Чарльза, осознавшего всю полноту коварства Эммы. – Но в чём она меня подозревает и может подозревать? – вновь задался прежним вопросом Чарльз и принялся строить свою логическую цепочку, которая и привела его к единственной мысли: Она, как супруга со стажем, просто обязана подозревать меня в связях на стороне! – И что интересно, то эта мысль несколько порадовала Чарльза, несмотря даже на то, что реальных оснований для таких подозрений Эммы не было. – Нет, так будут. – Торжественно возмутился про себя Чарльз. – Надо срочно завести интрижку. – Пришёл к решению Чарльз и тут же натолкнулся на проблему отсутствия кандидатур на эту роль. – Но с кем? – задался вопросом Чарльз, принявшись вспоминать всех своих знакомых дам, подходящих на эту роль.

Но среди его знакомых дам нет ничего достойного, чтобы можно было рисковать своим безупречным именем и так уж и быть, браком с Эммой, вроде как счастливым. Здесь Чарльз искоса посмотрел на Эмму и вроде как сердцем почувствовал, что она ему дорога. И Чарльз, на волне этого, до удивления редкого чувства, уже собрался пойти на примирение с Эммой, но тут им замечается тряпка в её руках, непередаваемый запах которой ничем не выбивается из его мозгов, и Чарльз закипает в негодовании и решает, что просто обязан подтвердить эти её подозрения.

– Но только обязательно молодую! – Чарльз укрепил себя в решении быть не безосновательно заподозренным.

А Эмма, между тем посчитав, что она достаточно дала времени Чарльзу, чтобы он одумался и понял, что врать ей бессмысленное дело, задаёт свой звучащий в единственном экземпляре вопрос. – Чарльз, – холодным и прямо-таки каким-то замогильным голосом приводит к вниманию Чарльза Эмма. Чарльз взбадривается и, в готовности сломя голову убежать отсюда при случае, с полным вниманием посмотрел на Эмму. Эмма же продолжает, – посмотри на меня внимательно и ответь на мой вопрос. – Чарльз, не сильно понимая, что он там, в ней, такого ещё не видел, всё же не отказывает ей в этом праве и со всем вниманием смотрит на неё. Но в Эмме всё по-прежнему, и Чарльз в полном недоумении по поводу этой выходки Эммы, которой видимо заняться нечем и она, таким дурнейшим образом, себя занимает, начинает выходить из себя.

– И чего спрашивается, она этим добивается? – вопросил себя про себя Чарльз. – Хочет сказать, что я ей мало уделяю внимания и совсем в её сторону не смотрю. Право, какая несусветная чушь. – Всё также про себя возмутился Чарльз. – Да практически вчера, я на неё смотрел. И ей тогда ещё не понравилось, как я на неё смотрю. Она ещё начала возмущаться, спрашивая меня: «Чего это ты так на меня смотришь, неужто что-то дурное на мой счёт задумал?». Вот же бабы, что за противоречивый народ. И что им нужно и сами не знают. И посмотришь на них, это у них вызывает вопросы, и не смотришь, то опять вопросы. – Чарльз еле удержался от того, чтобы в негодовании не пожать своими плечами. Что неминуемо вызвало бы раздражение у Эммы: «Вот же паразит, я его ещё ни о чём не спросила, а он уже недоволен и всё отрицает!», со своей новой порцией вопросов.

Но так как Чарльз в очередной раз проявил хладнокровие и выдержку, то Эмма не отвлеклась и задала ему свой долго им ожидаемый вопрос. – Ты, Чарльз, меня точно ни с кем не перепутал? – После чего она прямо-таки вцепилась в него своей внимательной к каждому движению его души и лица хваткой. А Чарльз и не собирается от неё что-либо скрывать, так он удивлён этим её вопросом. – Что это ещё за вопросы такие?!

– Как это? – ничего не понимая, спрашивает вслух Чарльз. А Эмма в своём прежнем, невозмутимом, как будто так и должно быть и никак иначе, репертуаре. – А как это всегда бывает, – с неописуемым в своей самоуверенности выражением лица, даже не говорит, а делает заявление Эмма, – хочешь одного, а получаешь то, что доступнее.

– Это ты на что намекаешь? – продолжая недоумевать, вопрошает Чарльз, в голосе которого начали проскальзывать нотки оскорблённого достоинства.