А этот смешливый господин, между тем, и не собирается в ответ хмуриться, а он начинает ей что-то сбивчиво говорить. – Что, не понимаешь меня, дура? – глядя на леди Гамильтон, задаётся вопросом барон Александр, несколько вспылив на леди Гамильтон за такую её привередливость в деле своего знания не тех языков. – У себя дома небось, кичится своими разносторонними знаниями во всех видах наук, и вообще, она натура просвещённая и всё обо всём знает. – Барон Александр принялся распекать леди Гамильтон за её недальновидность. – Но как видишь, грош цена твоим знаниям, если ты их словесно выразить не можешь. И мой печник, без единого класса образований, – а ты, наверное, закончила институт благородных девиц, – и кроме печного дела ничего не знающий, будет в глазах нашего общества выглядеть куда как эрудированней и умней, чем ты. – На этом барон Александр перестал третировать леди Гамильтон и начал рассуждать по существу вопроса.

– И как же к тебе обращаться? – продолжая улыбаться, вопрошает себя барон Александр, начав судорожно соображать в поиске ответа на этот вопрос. – Да! – осенила догадка барона. – Надо назвать её по имени. – Приходит к решению барон Александр и обращается к леди Гамильтон. – Леди Гамильтон? – делая лёгкий реверанс в её сторону, вопросительно обращается к ней барон Александр. Ну а леди Гамильтон, как всё же в первую очередь леди, а затем уже всё остальное, давно уже чувствуя необходимость выговориться, поняв, что другого случая ей может и не представится, забыв о своих принципах и о той надменности, с которой она смотрела на окружающих, вдруг улыбнулась и, покачав головой, подтвердила это предположение барона: Ес.

Ну а барон Александр скорей догадался о том, что она согласилась с ним, нежели он об этом понял из её ответа. – И о чём её ещё спросить? – воодушевлённый улыбкой леди Гамильтон, – бастионы не выдержали моего напора, – барон Александр, не теряя времени, принялся искать у себя в памяти, о чём любят говорить между собой дамы. – О погоде. – Быстро сообразил барон Александр, но вот как об этом сообщить леди Гамильтон, то это не менее сложная задачка. Но барон Александр, когда дело касается дам и притом привлекательных, никогда не отступает и всегда находит, как довести до их понимания свою мысль.

И барон Александр для начала повторяет это дико для него прозвучавшее слово: «Ес», с рассмешившим леди Гамильтон произношением, что есть ещё одни плюс в его копилку, а затем взявшись руками за локти своих рук, со словами: «Ух», поёживается и вздрагивает, как будто ему холодно. И леди Гамильтон, что удивительно, понимает его и ей самой почему-то становится знобливо. Ну а барон Александр в деле согревания дам большой знаток и он, немедленно заметив, что леди Гамильтон замёрзла, решает предложить ей пройти к столу и согреться. Но как это ей объяснить? Правда на этот раз для барона Александра этот вопрос вообще не вызывает затруднений, и он без лишних трат времени на раздумье, наклоняется чуть в сторону голову и со стороны выгнутой стороны шеи, с многозначительным видом, пальцем руки щёлкает себе по горлу. Чем немало удивляет леди Гамильтон, привыкшую у себя на родине к другому рода щёлканью пальцев рук. Там у неё на родине, в основном принято щёлкать по носу, если уж не удалось за него дёрнуть. Что уж тут можно поделать, такая у них национальная черта, задирать друг перед другом свои высокомерно мыслящие носы.

– А не кажется ли вам, сэр, что ваш нос слишком много себе позволяет? – столкнувшись носами на узкой дорожке, где и не разойтись, не замочив ноги в луже, – прошёл дождь и вокруг до луж стало слякотно и сухих мест на мостовой до неприличия мало, и за каждое такое сухое место и проход, как в данном случае, идёт своя борьба, – обратится с немедленной претензией к слишком много, и как кажется задавшему этот вопрос сэру, занимательно насчёт себя мыслящему сэру высокой наружности, другой сэр, благопристойной наружности.

– Совсем не кажется, сэр. – Посмотрев сверху на сэра благопристойной наружности, флегматично скажет сэр высокой наружности, после чего добавит. – Как ему на роду, сэров Болинброков, эсквайров, написано, так он и смотрит. И другому не бывать.

– Знавал я одного Болинброка, – многозначительно скажет сэр благопристойной наружности, – так он прошу заметить, не был джентльменом. – На что его оппонент холодеет в лице, но всё же держится в своём хладнокровии, как истинный Болинброк.

– А я в свою очередь знавал выдававших себя за джентльменов не джентльменов, которые всё обо всех знают, но при этом сами не спешат представиться. – Отвечает сэр высокой наружности.

– Сэр Джонсон. – Подняв шляпу, представился сэр благопристойной наружности.

– Сэр Болинброк. – В свою очередь поднял шляпу и представился сэр высокой наружности.

– Как ваши дела, сэр Болинброк? – спрашивает сэр Джонсон.

– Прекрасно. – Заявляет сэр Болинброк и со своей стороны спрашивает сэра Джонсон. – А как ваши дела, сэр Джонсон.

– Идут с тем же успехом. – Делится своими новостями сэр Джонсон.

– Рад слышать. – Говорит сэр Болинброк.

– А я как рад слышать. – Поддерживает такого, как оказывается прекрасного собеседника и приличного человека, сэра Болинброка, сэр Джонсон.

– Прекрасная погода, не так ли? – спрашивает сэр Болинброк.

– Не могу не согласиться с вами, сэр Болинброк. – Отвечает сэр Джонсон.

– И знаете, на какие мысли навевает такая погода? – прищурив один глаз, спрашивает сэр Болинброк.

– Пойти в ближайшее тёплое местечко и пропустить там по пинте грога. – Делает предположение сэр Джонсон. И как оказывается, он угадал.

– Я не могу не отдать честь вашей проницательности. Вы прямо-таки читаете мои мысли, сэр Джонсон. – С просветлевшим лицом говорит сэр Болинброк.

– Не стоит, сэр Болинброк, – раскланивается сэр Джонсон, – вы со своей стороны проявили не меньше здравости мысли, и я даже скажу больше, вы умеете держать нос по ветру. – А вот это указание сэра Джонсона на нос сэра Болинброка, слегка омрачило мысли сэра Болинброка, обладающего прекрасной памятью и ещё не забывшего, с чего началось это его знакомство с прекраснейшим человеком, сэром Джонсоном, который на первых порах не показался сэру Болниброка столь здравомыслящим джентльменом, и если быть с самим собой честным, то сэр Болинброк поначалу счёл его не за джентльмена. Но вроде бы в этом замечании сэра Джонсона не кроется никакого подвоха, и оно достойно джентльмена, и сэр Болинброк не спешит менять своего мнения насчёт сэра Джонсона, а косвенно с ним соглашается. – Также как и ваш, сэр Джонсон. – Против чего сэр Джонсон ничего не имеет против, задрав свой нос также высоко, как и сэр Болинброк.

И сейчас бы их дела ещё лучше пошли, если бы к их полной неожиданности, мимо них не пролетел кэб, что не так трагично, если бы не образовавшая в следствии дождя лужа, вставшая на его пути, а вот это уже было крайне печально для этих джентльменов, облитых с ног до головы свежей водой из лужи.

– Я так это дело не оставлю! – возмутился сэр Болинброк.

– Я тоже! – полностью поддержал сэра Болинброка сэр Джонсон.

– Тогда за мной, в трактир «Весёлый гусь». – Заявляет сэр Болинброк.

– Только после вас. – Проявляет джентльменство сэр Джонсон. Сэр Болинброк со словами: «Мы этому негодяю ещё покажем, на кого он посмел замахнуться, и обязательно призовём к ответу, дёрнув его за его длинный нос!», прямиком идёт по луже. После чего к нему присоединяется и сэр Джонсон, восхищённый храбростью сэра Болинброка.

И здесь для леди Гамильтон, не раз наблюдавшая за тем, как джентльмены меряются своими носами, – не слишком ли вы, сэр, высоко задираете свой напыщенный нос, а вы, сэр, суёте свой нос, куда не следует, – с непременным их дёрганьем, увидев этот поданный ей знак видным незнакомцем, то есть бароном Александром, необъяснимо для её вдруг расчувствовавшегося сердца заинтриговалась. И леди Гамильтон, явно заворожённая бароном, иначе и не могла поступить, как полностью отдать себя в руки барону.

– Ес. – Посмотрев на барона томными глазами, тихо говорит леди Гамильтон.

– А леди Гамильтон не такая уж и дура. – Пробормотал себе в усы барон Александр, всегда готовый признать свои ошибки. И леди Гамильтон берётся им за локоть руки и провожается бароном Александром до стола, где он и оказывается в прицеле внимания капитана Закускина, у которого, между прочим, были свои планы насчёт леди Гамильтон, женитьба на которой, единственное, что сможет ему помочь, чтобы избежать возмездия кредиторов. А тут что он видит, леди Гамильтон вместе с бароном Александром, у которого и так в финансовом плане всё в порядке и на свой личный счёт он никогда не жаловался, пользуясь большим успехом у противоположного пола. А это не совсем честно и по большому счёту несправедливо, как это видится капитаном Закускиным, на которого с прискорбием смотрит противоположный пол и главное, его кредиторы.

Так что теперь становится понятно, почему капитан Закускин так сорвался на своего кузена, барона, выступив по отношению к нему с такими неимоверными требованиями. Ну а барон Александр, когда дело касается чести дамы, а капитан Закускин, посредством него, несомненно покушался на её честь, – если барон выказал бы себя трусом и значит, бесчестным человеком, то кто тогда его дама, леди Гамильтон, если она находится с ним в неопределённых отношениях и сопровождается им, – то он горой за неё встанет и потребует сатисфакции, кем бы не был её обидчик.

И вот барон Александр в сопровождении лакея, в руках которого находится разнос с белоснежными перчатками на нём, подходит к немного струсившему капитану Закускину, затем останавливается напротив него и крепко так на него смотрит. Выдержав небольшую паузу, барон в полной тишине и внимании к себе со стороны всех здесь присутствующих господ, обращается с требованием к капитану Закускину. – Милостивый государь, извольте повторить ваши оскорбляющие моё человеческое достоинство слова. – И тут-то, было потерявшийся капитан Закускин, вдруг понял, почему барон Александр раздул из пустяка этот скандал – он, таким образом, хочет впечатлить леди Гамильтон. – Вот же ловкач. – Капитан Закускин восхитился умением барона найти нужный подход к леди. Правда последующая мысль его опечалила. – И всё за мой счёт. – Огорчился капитан Закускин, впервые в жизни оказавшись со стороны человека, оплачивающего чей-то банкет. – А он не думает, что я могу оказаться удачливее. – И только капитан Закускин так подумал, как удар перчаткой ему по носу дал ему понять, что барон об этом точно не думает, а он скорее склоняется к другому варианту развития этих событий.

Что в итоге и подтвердилось, когда они, придерживаясь конспиративности, переплывали на лодке к тайному месту, выбранному для дуэли, и капитан Закускин, отлично знающий, на что способен и как владеет шпагой барон, когда они оказались на середине реки, вдруг решил не дожидаться начала поединка и, вытащив шпагу из ножен, напал на барона. Но в спешке он споткнулся об край весла и в результате воткнул остриё своей шпаги не в горячее сердце барона, а в верхний край боковины лодки. После чего его шпага соскальзывает в воду, и капитан Закускин, увлекаемый инерцией и своей злостью, перелетает вместе со шпагой за борт, и как потом сказал барон Александр, как в воду канул.

А леди Гамильтон, которой все обстоятельства этого происшествия на ею понимаемый язык всё объяснил её брат, тот тип во всём чёрном, сказать, что была потрясена, мало сказать. Ведь там, откуда она сюда прибыла вместе со своим братом, решившим наладить торговые связи с нашими купцами и вообще, мир посмотреть, на такие пылкие выражения чувств крайне скупы, а тут ещё имело место кровопролитие, так что когда барон Александр прибыл обратно к себе в поместье, то его там ждал не только ветер в комнатах и холодная постель, а там, у ворот, стояла двуколка, из которой ему по его прибытию поманили ручкой. А как только барон Александр, только слегка для виду удивленный прибытием к его дому незваных гостей, подошёл к крытой двуколке, где в её темноте кто-то от него скрывается и его интригует, то он не стал хвататься за шпагу и спрашивать: «Это что ещё за новости?», а он в момент запрыгнул на ножку двуколки и …А дальше и так всё понятно и без слов».

– Пожалуй, лучше будет слегка сократить. Подробности, я думаю, не всем будут интересны. А то я не уложусь в нормативы. – Сделал вывод я, поняв, что опять увлёкся и отошёл от главной своей цели, написания резюме. – Но всё-таки, откуда и с какого места начать свою историю? – повторно задался вопросом я и почему-то посмотрел вверх. Где увидел не потолок второго этажа, а сурового вида двух мужиков, один из которых был преклонного возраста, но при этом не дряхлого вида, а было видно, что он держит себя в физической форме и, наверное, качается. Тогда как второй был его моложе, на голову его выше и во всём своём виде мощнее и грозней. И, наверное, тоже качается. На что указывает то, что они сидели и крутили педали на велотренажёре.

И если второй грозный тип крутил педали молча и сосредоточено, то первый не мог молчать и всё болтал без умолку, время от времени со смешком подтрунивая над вторым. – И вот скажи мне, Люцифер, что тебе принесла твоя неуживчивость и строптивость, со своими претензии ко мне, зачинателю всего живого, кроме звания первого либерала. Видите ли, я по твоему мнению, должен равно удалить от себя человечество, максимально ослабить государственное регулирование процессов земной жизни и без оглядки на себя, предоставить человечеству полную свободу для своего самовыражения. Мы, мол, все творческие личности и как-нибудь без твоего регулирования справимся. Что ж, я услышал тебя и тебе первому предоставил такую свободу. И что же я вижу, – разведя руками, усмехается творец всего и вся, – ты опять недоволен своим свободным положением фрилансера. Где ты теперь вынужден мне пакостить и время от времени получать подряды на работы.

Тут видимо у Люцифера уже не хватает терпения всё это молча переносить и он, отпускает ручки велотренажёра, с гневным видом разворачивается к творцу и …перебивается мной. – Нет, это я уж слишком далеко заглянул. Лучше немного времени перемотаем и начнём с первобытного времени. – Здраво рассудил я, теребя волосы на макушке. Немного подумал и выдал на гора начальный абзац.

Резюме.

«Прежде чем я начну озвучивать свою значимость для себя и для всех остальных людей, а она, как не трудно догадаться, для меня представляет бесценное значение против малой значимости для всех остальных, чтобы в будущем не возникло разночтений и недопонимания, я хотел бы сделать несколько уточняющих пояснений. И я, как человек сам с собой сама откровенность и честность, не буду кривить душой, и что про себя знаю и думаю, расскажу. Ну а чтобы мне это было сподручней что ли сделать, чтобы мой ясный взор на себя и на свои поступки не затуманила моя чувственная субъективность, то я своё изложение буду вести от чистого сердца, – о чём уже говорилось, но не будет лишним ещё раз напомнить, – и объективности ради, от второго лица.

И это совсем не означает, что я двуличен, а дело в том, что я приношу в жертву своё собственное я. Ведь мне для успеха моего дела придётся рассматривать себя со всех сторон, и не только приличных, пытаться объяснить только мной понятное и при этом, часто не объяснимое и не объясняемое, приводить себя, а не кого-то другого в пример и всё это со всей своей серьёзностью.

Фу, выдохнули. Набрали побольше в лёгкие воздуха и поехали!».

Пожалуй, для начала пойдёт. А то, что слишком длинно выходит, то кто знает, кому в итоге на его небесный стол ляжет моё резюме. А по итогу жизни, оно там обязательно окажется, а это куда важнее всего остального.