– Я не забыл лиссабонские вечера,  – ответил адмирал, усаживаясь за стол,  – не забыл и подготовку экспедиции в Севилье, когда все могли умереть, не выйдя в океан. Не забуду, как чуть не лишился кораблей на пути к островам, и не допущу нового мятежа! Вы зря спорите. Вы оба правы. Излишняя строгость вредна, как неразумная добродетель. Люди устали, начали роптать. Наши союзники жалеют их, подкармливают. Думаешь, я не замечаю, как на твоем корабле помогают заключенным? Как у Мескиты выносят на палубу подышать свежим воздухом доминиканца? Как за спиной Серрана сменяют у помп провинившихся? Вижу и жду, когда наказание превысит разумный предел. Человек должен раскаяться, но не обозлиться. Иначе нас уничтожат. Мы обязаны показать зубы, запугать, пресечь в зародыше бунт, сделать моряков послушными.

Где разумный придел наказания? Антоний призывает покончить с расправой, ты – жаждешь крови. Тебя боятся, его любят, но уважают одинаково. Каждый из вас ошибается, полагая, будто его путь исправления людей истинный. Если дать вам волю, то одного убьют, а над вторым будут смеяться. Механизм власти заключается в сочетании крайностей. Вы оба нужны. Я понял это в Индии. Ругань и мордобой не поведут солдат в сражение.

Я освобожу людей, когда начнем вытаскивать корабли на берег. Среди осужденных есть плотники, конопатчики, кузнецы – без них не обойтись. Мне нужны работники, а не лошади. Сначала раскуем мастеров, это успокоит народ, даст надежду товарищам. Желая сбросить цепи, они станут расторопнее, услужливее. Зависть к друзьям вытеснит злобу по отношению к нам. Бунтари превратятся в послушных моряков.

– Серран жаловался – течь усиливается,  – напомнил Дуарте,  – а разгрузка продлится два-три дня.

– Он просил твои помпы?

– Пока справляется своими механизмами.

– Пусть поставит арестантов круглосуточно качать коромысла, свободных – на перевозку!

– Давай при отливе положим каравеллу на грунт и по дну перетащим товары?  – предложил шурин.

– Не спеши,  – возразил Фернандо.  – Такелаж не сняли, переборки не выдержат нагрузки. Чего стоишь?  – обратился к священнику – Садись ужинать!

– Я пойду,  – застеснялся Антоний.  – У вас дела…

– Не помешаешь. Тебе полезно подкрепиться вином.

– Я…

– Садись!  – приказал хозяин.

– Фернандо, вели рабу слушаться меня!  – попросил шурин.  – Я твой родственник, в одном доме живем. Говорю ему: неси ужин! А он отвернулся, стоит, как статуя.

– Разве Энрике должен подчиняться кому-нибудь еще, кроме меня?  – улыбнулся адмирал.

– В Испании он слушался Белису.

– Вы грубо разговариваете с ним. Он зол на вас,  – промолвил францисканец.

– Какой обидчивый!  – усмехнулся Барбоса.  – Я наловлю сотню рабов и отправлю на рынок.

– Энрике принял христианство, отчего заслуживает иного обращения.

– Он – раб!  – воскликнул Дуарте.  – Этим все сказано.

– Он – человек!  – не уступал Антоний.

– Давно стал им?

– С момента крещения святой водой.

– Матерь Божья! Так все дикари превратятся в людей и откажутся подчиняться!

– Мы воспитаем в них покорность Господу и белым наместникам,  – пояснил Фернандо.

– Антоний будет обличать и наместников.

– Что в том плохого? Пусть лучше капелланы ругают власть, чем туземные князьки. Мы всегда договоримся со священниками.

– Зачем вы так?  – обиделся монах.

– Сделаю тебя архиепископом, затем кардиналом,  – пообещал Фернандо.

– Я служу Господу не ради красной шапки.

– Одно другому не мешает,  – заметил адмирал.  – Мы построим на островах новое царство. У Колумба не получилось, а мы сделаем. Ты бы, Дуарте, не кричал на Энрике… Он рожден свободным человеком, не привык к грубому обращению.

– Вот те раз,  – недовольно пробормотал шурин.  – Просил покарать раба, а оказался виноват!

– Хвала Господу!  – замахал ручками францисканец.  – Сеньор капитан-генерал осудил гордыню.

– Гнал бы ты его подальше,  – без злобы посоветовал шурин.  – Монах хорош на паперти, а не на корабле.

– Хватит спорить, пора ужинать!  – услышав звон посуды, воскликнул Магеллан.

* * *

Вечерело. Оранжевое солнце укладывалось спать в белоснежную перину холмов, окрашивало их бледно-розовым цветом персидского шелка. Над ним сгустились тучки-одеяла, блиставшие перламутровыми переливами, от холодного чернильно-фиолетового до пышущего жаром алого. Меж ними дымно-золотистыми столбами пробивались лучи, в которых отец Антоний увидел бы ангелов. Рваные мутные клочья облаков шевелились и таяли. Бледно-голубое небо над покрывалом поднималось вверх, сгущалось синевой, наливалось тяжестью. Нетерпеливый месяц карабкался из-за темного горизонта, тащил за собой стальные звездочки-заклепки. Примораживало.

Пламя костра обжигало озябшие руки, отгоняло от набухшей влагой прогалины осевший снег, обнажало дышавшие испариной песок и камни. Сизый дым поднимался над головой, скапливался легкой тучей и понемногу исчезал в наступавших сумерках. Потрескивали сучья, гудел огонь, будоражил голодные желудки. От сырой одежды шел пар, воняло потом.

– Кабы зверя подстрелить да на вертел,  – размечтался Сантандрес, шуровавший веткой в золе.

– Ищи теперь…  – недовольно пробурчал солдат, смешно выпячивая зад, подставляя спину теплу – Одни вороны летают.

– Не подпали седалище,  – предостерег Хинес.

– Промок,  – пожаловался бедняга.  – Третий час сидим, ждем. Сколько терпеть?

– Пока не вернутся,  – в сотый раз ответил матрос – Васко велел ждать до вечера, а потом возвращаться! Чего тебе надо?

– Успеем,  – успокоил Сантандрес – Ночь будет ясная, звездная, пойдем домой по следам.

Солдат снял шлем, вскинул голову, внимательно огляделся. Полюбовался закатом, прислушался – не дует ли ветер?

– Лучше пойти встретить, чем мерзнуть посреди равнины,  – предложил Эрнандес.

– Васко приказал ждать,  – повторил Хинес.

– А если они не вернутся?

– Утром начнем искать.

– Мало нас,  – заметил солдат, растирая подсыхающие штаны.

– Зато имеем огненный бой,  – похвастался Эрнандес.

– Сила!  – ухмыльнулся солдат.  – Пять раз бабахнем, полчаса будем заряжать.

– Больше не надо, дикари разбегутся от одного выстрела.

– Эй, вояки,  – крикнул солдат матросам,  – вы согласны с ними? Столпившиеся у костра люди угрюмо молчали.

– Чего народ баламутишь?  – одернул Хинес.

– Ты не командир, не затыкай рот!  – огрызнулся солдат.  – Я свое дело знаю.

– Может, заночуем на корабле, а утром вернемся?  – кто-то робко подал голос.

– Полдня потеряем,  – прикинул Эрнандес – Негоже ребят одних оставлять.

– Тогда пошли искать,  – поддержал молодой парень в ржавой кирасе.  – Холодно на месте стоять.

– Не торопись,  – удержал Хинес – Сейчас обсохнем, согреемся и пойдем.

– Вояки!  – усмехнулся солдат.  – Мы уйдем отсюда, а они вернутся. Так и будем всю ночь друг друга искать.

– Дело говорит,  – заспорили моряки.

– Приказ один: ждать либо возвращаться!  – продолжил солдат.  – Нельзя нарушать дисциплину. Не хватало нам самим заблудиться! Кто знает эти места? Без солнца я заплутаю в холмах.

– Звезды не подведут,  – заверил Хинес.

– Вдруг тучи скроют небо, и выпадет снег?  – не сдавался солдат.

– Поэтому надо спешить, пока видно следы,  – подытожил Эрнандес – К океану в любом случае выберемся.

День догорал вместе с костром. Солнце зарывалось в белоснежную кровать, краснело напоследок, будто молодая девушка в ожидании жениxa. Облака сгустились, нависли над ним, закрыли лазейки желтоватых лучей. На небе появились звездочки. Взобравшийся на небосвод месяц побелел, засеребрился. От холмов потянулись длинные темные тени. Люди жались к теплу, лениво бранились, не желали покидать дымящийся пятачок земли с разбросанными углями и потрескивающими головешками. Все понимали, что назад не пойдут, пока не вернутся товарищи или не отыщутся их останки. Напряженное ожидание и отсутствие дела вынуждали спорить, болтать пустые слова, упрекать друг друга в мелочах, обижаться.

– Хватит ждать!  – решил солдат.  – Пошли искать Васко!  – Разговоры стихли, матросы обернулись к нему – Теперь я буду командиром!  – заявил опытный воин.

– Почему ты?  – спросил Хинес – Эрнандес старше тебя.

– Мы собираемся не на кладбище и по морю не поплывем,  – возразил солдат.

– Пусть командует,  – промолвил Эрнандес и первым поднял мушкет.

– Эй, молодежь!  – прикрикнул солдат на моряков.  – Забирай оружие!  – Матросы нехотя побрели к щитам, мечам, прочей амуниции.  – По дороге не растягивайтесь!  – велел солдат, проверяя доспехи и подтягивая ремешки, как упряжь лошадей.  – Эрнандес, веди отряд по следам! Хинес, захвати в шлем угли! Часа через два отдохнем. Ну, тронулись!

Разведчики медленно гусеницей поползли к холмам, зловеще поблескивая стальной броней и ощетинившись копьями.

* * *

Выбившись из сил, Леон повалился на снег. Пламеневшим лицом почувствовал, как растаяли снежинки, капли потекли по щекам. Заныло расслабленное тело, сдавило в груди, загудело в голове. Наверное, раньше он ощущал это, но старался не замечать, а теперь отступил, сдался. Он зарылся в снег и застонал.

– Вставай, Леон!  – тормошил Васко.  – Замерзнем. Немного осталось… Мы возвращаемся по своим следам. Я думаю, мы здесь были.  – Он опустился на колени рядом с товарищем, перевернул его из последних сил, упал рядом.  – Поднимайся, Леон…  – Васко начал засыпать. Однако в последний момент заставил себя подтянуть ноги, перевалился на бок, встал на четвереньки.  – Уф!  – стряхнул дрему, отер лицо снегом.  – Раскис?  – спросил то ли себя, то ли итальянца.  – Мы один раз чуть не замерзли, второй раз Бог не помилует. Очнись!  – принялся растирать лицо другу, дуть в глаза.  – У нас нет огня – замерзнем! Посмотри на меня, не спи!  – умолял его.

Панкальдо с трудом разлепил веки.

– Устал, сейчас…  – выдохнул матрос.

Морион скатился с головы итальянца, шапка упала в снег.

– Ты умрешь!  – рассвирепел Гальего, схватил матроса за голову растер уши. Панкальдо взвыл от боли.  – Мычи, скотина, я не дам тебе подохнуть!  – не отпускал его португалец.

Леон открыл глаза, попытался освободиться.

– Не мучь!  – попросил он.  – Я посплю.

– Вставай!  – требовал Гальего. Уши Панкальдо налились кровью, покраснели, распухли.  – Больно?

– Да,  – итальянец замотал головой и решительно вырвался.

– Вот и хорошо,  – обрадовался Васко.  – У тебя много сил, ты – крепкий человек. Не губи себя, поднимись!

– Сейчас…  – повторил Леон.

Матрос помог ему подняться со снега. Свесив голову на грудь, Леон сидел посреди сугроба, готовый рухнуть на землю.

– Молодец!  – похвалил Васко.  – Теперь умойся…  – натер итальянцу голову снегом. Холодные капли потекли за шиворот. Панкальдо пришел в себя.

– Ты что?  – он повернул голову – Зачем уши надрал? Болят…  – пощупал набухшее кровью горячее ухо.  – А если я тебе?

– Давай,  – согласился португалец,  – я не прочь. Только сначала встань на ноги! Сам сможешь?

– Попробую,  – надулся Леон.  – Дрянь ты, а не человек!

Однако пытаться не стал, сидел, мотал головой, ошалело глазел по сторонам. Прошла минута, вторая.

– Ну…  – подбадривал Васко.

– Куда нас занесло?!  – недовольно пробормотал итальянец, глядя в черноту ночи.  – Там кусты или хижина?

– Тень от холма.

– Тень?  – удивился Панкальдо.

– Посмотри, какой большой месяц, хоть веревку завязывай!

– Звезды…  – поднял голову Леон.  – Дева Мария на них…

– Отдохнем немного и пойдем дальше,  – предложил Васко.  – Не заснешь?

– Нет,  – пообещал итальянец.

Они уселись спиной к спине и молча глядели в небо.

– Великаны не дикари,  – прерывая зловещую тишину, с далеким волчьим воем, сказал итальянец.  – Лихо одурачили нас. Заманили в лабиринт и бросили.

– Могло быть хуже,  – мрачно добавил Васко.  – Когда следы стали пропадать, из трех превращаться в один, двоиться, разбредаться в стороны, петлять, я подумал: тут кроется что-то неладное.

– Мне казалось, будто кто-то наблюдал за нами – признался Леон.  – Почему они не напали?

– Не знаю.

– Надо было засветло повернуть назад, а мы заплутали в холмах. Ты уверен, что это наши следы?

– Они меньше ног туземцев.

– Мне чудится, будто мы здесь не одни.  – Леон боязливо огляделся по сторонам.  – Почему волки не подходят близко, кого боятся?

– Снег пахнет людьми,  – пояснил Васко,  – но где они?

– Ждут, когда обессилим.

– А ты думал, они выйдут встречать нас, женщин приведут?  – горько усмехнулся португалец.  – Ты зачем ищешь их?

– Сам знаешь…

– Тогда помалкивай.

– Страшно сидеть без оружия, ждать, когда великаны накинутся с дубинами.

– Значит, отдышался, отдохнул.

– Зябко.

– Сейчас пойдем, только еще чуть-чуть…

Теперь Гальего не хотел подниматься, тянул время.

– Нужно по звездам выбираться из лабиринта на восток,  – решил Леон,  – прямо к океану.

– Отсюда полдня пути до залива, а берегом неизвестно, сколько придется брести до кораблей,  – не согласился товарищ.  – Если к утру не вылезем из холмов – пойдем на солнце.

Они поднялись и побрели вдоль лощины по темневшей в снегу цепочке следов, держась дальше от холмов, опасаясь встречи с людьми, которых искали две недели. Хрустел примороженный снег, лязгали мешавшие движению доспехи, холодили плечи и грудь. Посреди бело-серой пустыни сумрачный блеск брони отпугивал великанов, превращал моряков в необыкновенных существ, сохранял жизнь. Хрустальный месяц повис над головой. От него или от звездочек – серебряных колокольчиков, а может быть, от изнеможения звенело в ушах. К звону примешивались шипение и свист, будто лопнул кожаный пузырь, и ветер шумит в снастях. Сквозь монотонный гул доносились редкие крики птиц, напуганных одинокими фигурами, вой хищников. На это не обращали внимания, словно прорывавшиеся сквозь шум в голове внешние звуки были из другого мира. Осталось одно – двигаться, медленно переставлять ноющие одеревеневшие ноги, теряющие чувствительность к морозу. В глазах рябило от бесконечного однообразия полей. Вершины холмов то приближались, то растворялись вдалеке. Темень преграждала путь, отступала назад, обнажала петляющую полоску их собственных следов. Моряки давно потеряли туземцев, блуждали в лабиринте.

Выбившись из сил, садились в сугроб, терли виски, хрипло дышали, молчали, не замечали алмазной красоты неба, пухового простора долин. С неимоверным напряжением заставляли себя подняться, понимали, что главные враги – холод и сон – подкрадываются все ближе. Поддерживая друг друга за плечи, упорно шли вперед, таранили пространство, следили за тем, чтобы не сбиться со следа, не потерять ниточку надежды.

Посреди ночи моряки спустились в низину, где наткнулись на вторую, затем на третью человеческие тропы. Они не сразу поняли, что нашли выход. Помутившееся сознание среди звериных следов выхватило отпечатки испанских сапог. Друзья чуть не лишились рассудка и закричали. Кого они звали на помощь? Осипнув, моряки убедились: здесь нет белых людей. Все же стало легче идти, надежда обрела зримые очертания. Равнина, на которой отдыхал отряд, лежала где-то неподалеку.

Когда впереди показались солдаты – темные точки на погребальном саване, матросы опустились в снег, безропотно покорились судьбе. Они не сомневались: вернулись великаны. Не было желания кричать, молиться, сопротивляться, бежать, спрятаться за холмом. Разве можно улететь по воздуху, не оставив предательских следов? Леон скинул шлем, повалился на спину, стиснул зубы, заскулил от злости и досады, как загнанный в подворотню пес. Васко отвернулся от надвигавшихся фигур, равнодушно поглядел на приятеля. Захотелось расстегнуть ремешки, скинуть мешавший дыханию нагрудник. Усталость и лень пересилили желание. Португалец нырнул в сугроб, прикрыл голову обмороженными руками. Он слышал, как успокоился Панкальдо, как отчаянно до боли в голове зазвенели колокольчики, шквалом налетел ветер, и все стихло. Васко потерял сознание.