И мы покатили: Знаменитое «Ласточкино гнездо». В 1911 году для немецкого барона Штейнгеля был построен этот дворец в неоготическом стиле, затем дворцовый комплекс «Ливадийский дворец», где в феврале 1945 года проходила Ялтинская конференция: Сталин – Черчилль – Рузвельт. Музей-заповедник «Воронцовский дворец» у подножия горы Ай-Петри в Алупке был построен в первой половине XIX века для графа Михаила Воронцова, также в конце XIX века для семьи Воронцовых был построен замок с элементами стиля Людовика XIII «Массандровский дворец» – бывшая резиденция крымских ханов «Ханский дворец» в Бахчисарае, возведённая в XVI веке. Наш водила спрашивал меня: «Куда вы так спешите?»

Дело в том, что Алёнка, выросшая и воспитанная на «загнивающем Западе», была раскованной девочкой, и когда в первый вечер мы остановились на ночлег, была крайне удивлена, что я оплатил два номера. Она была уверена: раз я закатил для неё такой прощальный тур, то и ей надо как-то «отблагодарить» меня за это. Меня же бил страх снова потерпеть неудачу. Я специально мотал нас день за днём с раннего утра до позднего вечера, думая, что она устанет и ей самой будет не до «этого». Я начал с эксперимента в первый же вечер: попросил её сделать мне укол. Поскольку она на собственном опыте прошла, хоть и кратко, этот курс, то знала, что ягодицу надо мысленно разделить на четыре квадрата и колоть в правый верхний. Главная «мулька» – надо вгонять иголку всю до упора, что называется по «самое не балуйся», безо всякой жалости.

– И сколько тебе понадобилось времени, чтобы создать такой замысловатый узор? – спросила она, оглядывая в первый раз мой оголённый зад.

– Практически ерунда. Девять месяцев, и все дела.

– Значит, это как выносить ребёнка.

– Да, по времени это то же самое. Результат, правда, немножко отличается.

Она восприняла мою просьбу как прелюдию к любовным ласкам. Вначале долго гладила мою истерзанную плоть, искала свободное от шишек местечко, почти профессионально сделала инъекцию, после чего снова продолжительное время мусолила ваткой со спиртом это место, другой рукой поглаживая меня по бедру. Я не встрепенулся, во мне ничто не шелохнулось, только пот обильно выступил везде, где надо и где не надо. Она приняла это за страх перед процедурой.

– Эй, да ты трусишка зайка серенький! Я имею неплохую практику: колола отца две недели.

В первый вечер это проканало за страх. Во второй во время такой же экзекуции я почувствовал, что она напряглась.

– Лапуля, что-то не так? Я тебе разонравилась?

– Лучик мой золотой, я просто устал, что-то давление шалит.

Но было видно, что она мне не поверила.

Настал последний вечер и, соответственно, последняя ночь нашего путешествия. Настал момент истины. Час икс на Спасской башне Кремля пробил. После всех манипуляций она стянула с себя платье и осталась в одних трусиках, да таких узеньких, что я ещё не видывал. Она стояла предо мной во всей своей великолепной, неотразимой, какой-то неземной красоте своего божественного загорелого тела, распустив роскошные локоны по плечам. Округлая грудь была высока, и маленькие розовые соски, словно две бусинки, красовались на её вершинах. У меня ещё не было таких красивых девушек. Алёна постояла мгновение, дав мне время насладиться и оценить весь дар, который сейчас так милостиво будет преподнесён мне, и пристроилась рядом со мной на кровати. Она обняла меня, прильнула к моим губам своими мягкими и нежными устами. Гладила меня, ласкала моё тело, шептала всякую банальную ерунду, всё плотнее прижимаясь ко мне, обвила своими ногами мой стан, вжимаясь в меня, словно хотела раствориться во мне.

– Малыш, ну что ты? Это же я, твоя Алёна, ты с первого мгновения меня покорил, я давно мечтала об этой минуте.

Мне бы, дураку, взять и рассказать ей всю правду, про приворот и испытанную однажды осечку. Она, конечно, всё бы поняла – кроме красоты у неё и с головой всё было в порядке. Но меня как заклинило. Я впал в ступор. Я понимал, что у меня есть мгновение, чтобы всё перевернуть. Но я стал как Дон Жуан в пьесе А. Пушкина «Каменный гость», услышавший неотвратимые шаги Командора. Страх и ужас победили. Алёна вскочила, как бешеная тигрица, – видимо, с ней ещё никто так не поступал. Богиня была низвергнута с пьедестала. Она приняла всё это на свой счёт, думая, что её отвергли, что она не возбуждает меня.

– Пошёл вон!

Она схватила платье в охапку и практически нагишом выскочила в коридор. Треснула дверью так, что посыпалась штукатурка.

Не знаю, сколько времени прошло, пока меня расклинило. Я был уверен на сто процентов, что больше не увижу её. Более того – что такого уровня девушки у меня в жизни, скорее всего, не будет.

Я не знал, как мне жить дальше. В свои неполные двадцать четыре года – и уже импотент! А ведь я имел успех у слабого пола и в школе, и в вузе. Очень любил девчонок и всё, что связано с ними. Эту ночь я провёл без сна. Размышлял и в конце концов принял решение.

Там, в Павлодаре, в соседнем доме жила девушка почти на шесть лет моложе меня – Лорочка Дубинская. Она была скромна, я был уверен, что она девственница. Лора постоянно при встрече оказывала мне знаки внимания, нашла в справочнике домашний телефон моих «предков» и ненавязчиво мне позванивала. Я решил: это мой последний шанс – когда вернусь домой, попробую с ней. Невинность – это всегда нечто особенное. Так было в то, наше время. В конце концов, Всевышний любит троицу. Я дал себе слово: если облажаюсь в третий раз, уйду из жизни. За «базар» я всегда отвечал – и перед другими, и перед собой. Это было моё кредо. Утром я вышел к завтраку в кафе. Её там, конечно, не было, да я и не надеялся её там увидеть. Наш водила Колян, ночевавший с нами в одной гостинице, сообщил, что видел вчера ночью, как Алёна садилась в такси. Есть не хотелось, тоска сжимала сердце.

– Запрягай, Колян, культурная программа завершена, едем в «Долоссы».

По приезде я поинтересовался в регистратуре, здесь ли Алёна из 210-го люкса. Регистратор лениво пролистала журнал регистрации и ответила отрицательно:

– Выехала два часа назад.

А меня ждал новый квиток от Ромы на посылку. Жизнь продолжалась.

Я помчался в город по знакомому маршруту: почта – Гурзуф – бар – Серёга. Это сейчас было именно тем, что могло отвлечь меня от грустных мыслей. Наше дело процветало: каждую неделю новая посылка. Бабосы летели в наши карманы.

Так прошёл месяц. Наступил май. Природа расцвела и раскрасилась многообразием ярких красок. Не зря говорят: жениться или выходить замуж в мае – всю жизнь маяться. Оказалось, это касается не только женитьбы…

Все мои новые друзья и сосед по палате Кэп разъехались. Алёна покинула меня, оставив в душе горький привкус моей неполноценности. Это давило и унижало. Тоска поселилась и освоилась в моём сердце. Я начал считать дни до отъезда домой. Они тянулись мучительно медленно. Чтобы хоть как-то занять себя, я решил сходить на ялтинскую толкучку – что-нибудь прикупить у фарцовщиков. После получения первых денег из нашего сигаретного бизнеса я успел кое-что приобрести у нашего партнёра, бармена из Гурзуфа Серёги Секоева, но сейчас он был в отъезде.

Ялта – портовый город. Многочисленные туристы, в том числе из капиталистических стран, прибывают сюда на морских лайнерах. Множество фарцовщиков толпятся по приходе корабля в порт, встречая туристов из-за бугра, разводят их на валюту и шмотки. В СССР купля-продажа, а значит, незаконное распространение иностранных товаров с рук, была запрещена законом. Однако деловой народ это не останавливало – слишком большой навар они получали. Барахолка, толкучка или просто толчок собиралась по субботам и постоянно меняла свою дислокацию. Милиция не дремала. Переодетые менты («мусора» на сленге фарцовщиков) кружили среди беспорядочно стоявших продавцов и фланировавших между ними покупателей. Много было и простых зевак, пришедших поглазеть на тусовку разодетых по последней моде фарцовщиков, на последние новинки западной моды. Деньги мне «жгли ляжки», и я решил купить себе крутые часы. Тогда для нас считалась топом последняя модель японских часов с автоматическим подзаводом – водонепроницаемые Seiko 5 (часов от швейцарских «гномов» мы ещё не знали). Траля толчок, я наткнулся на какого-то ханыгу, продававшего жевательную резинку Wrigley”s Spearmint. Компания Wrigley’s запустила этот классический бренд в 1893 году, первоначально жвачка прилагалась бесплатно к покупке пищевой соды. В 2004 году производство вновь запустили в США и Великобритании под новым лозунгом: «Ещё лучше, ещё дольше». Ханыга был маленьким, худеньким, неухоженным, в засаленной белой водолазке, скатавшейся на воротнике-стойке, коричневых коротеньких брючках, вздувшихся пузырями на коленках, и грязных сандалиях на босу ногу. Я хотел пройти мимо, но услышал его, с плохим запахом изо рта, шёпот: «Уважаемый, отдам за полцены». Я любил жвачку, тем более производитель номер один в мире, да и ЦЕНА! Как известно, скупой платит дважды. Купил блок и двинул дальше, ввинчиваясь в толпу, не обращая внимания, что ханыга следует за мной по пятам.

Через полчаса мне улыбнулась удача. Я нашёл продавца часов, получил хорошую скидку за первоклассный товар, расплатился. На новых, неношеных часах с тыльной части всегда присутствует специальная прозрачная наклейка (на сленге – «целка»), которая с годами по мере но́ски часов изнашивается. Мои были «нецелованные». Поскольку часы водонепроницаемые, то в качестве доказательства они находились в запаянном фирменном полиэтиленовом мешочке с водой, где отлично просматривалось движение секундной стрелки. Я немедленно водрузил «котлы» (так тогда мы называли крутые часы) на запястье и залюбовался прекрасным творением японских часовщиков. Но из процесса созерцания меня вывел строгий голос:

– Гражданин, вы задержаны! Прошу пройти с нами.

С обеих сторон от меня материализовались двое крепких ребят, а ханыга тыкал мне в лицо красной книжечкой и улыбался. Продавец часов испарился.

Меня доставили в ментовку. Изъяли блок жвачки, сняли с запястья часы. Увидев, что я весь экипирован в фирменные шмотки, стащили их с меня, оставив в одних плавках. Занесли всё изъятое в протокол, потащили меня в угол. Я был уверен, что меня приняли за фарцовщика и сейчас последует экзекуция. Напрягся. Приготовился отбиваться. Из документов со мной была только санаторная книжка, на которую не обратили внимания. Пока бить не стали – поставили вокруг меня стулья, расселись, закурили и чего-то ждали. Как на сеансе в кино ждут последний звонок. Оказывается, у них была отработана технология психологического и физического воздействия. Я стоял в углу и молчал. Они сидели, как стервятники перед умирающей добычей, смеялись, курили, пытались меня оскорблять словесно. Не знаю, какой оборот приняли бы дальнейшие события, но…

«Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь…» Правда, не скрипнула, а распахнулась от энергичного пинка.

– Здравия желаю, братаны! Говорят, вас можно поздравить с крупной рыбой! Дайте гляну! Вот это фра… – Тут вошедший осёкся на полуслове, подошёл ко мне вплотную. – Гарик, старина! Сколько лет, сколько зим! Вот это встреча!

Я всегда помнил, что я Везунчик. Передо мной стоял Виталик Смородин, полутяж из Новосибирска. Три года назад я там выступал на областных соревнованиях в первом среднем весе. Мы бы тогда не запомнили друг друга. Но нас обоих засудили. В результате он проиграл свой бой, а я свой. Мы потом «отметили» это дело и скорешились, правда, с тех пор не виделись.

Мы обнялись. У всех присутствующих раскрылись рты. «Ревизор» Николая Васильевича Гоголя нервно курит в сторонке. Зрелище было ещё то: почти голый гражданин, подозреваемый в фарцовке, и старлей в милицейской форме. Виталика три месяца назад перевели в Ялту – рулить отделом, сотрудники которого меня задержали. Быстро выяснилось, что никакой я не фарцовщик, а честный советский гражданин, сражённый тяжёлым недугом и проходящий лечение в местном санатории. Я быстренько оделся, напялил на руку сверкающие «котлы». Блок жвачки подарил ребятам и был препровождён в кабинет Виталика, где мы с ним, в нарушение моего режима, хряпнули по стакану беленькой, закусив помидорами. Поблагодарив своего спасителя и пообещав позвонить ему перед отъездом, я откланялся.

В конце мая отошла в мир иной наш врач Римма Николаевна, любимая всеми за тактичность, профессионализм, доброжелательность и внимание к пациентам. Оказывается, леденцы, которые она всегда держала под языком, были не от запаха из желудка или изо рта. С их помощью она научилась сдерживать кашель, так как была давно больна ТБЦ. Прощание было тяжёлым и скорбным. Много людей пришли проститься с любимым врачом, коллегой, человеком. Гроб был выставлен в актовом зале санатория.

Опять прощание, за неделю для меня это уже второе. «Надо уезжать», – решил я. Меня долго уговаривала мой новый лечащий врач, Маргарита Ивановна, остаться:

– Гарик, вы провели здесь самые некомфортные зимние месяцы, впереди лето. Будете купаться в море, загорите, окрепнете, уколов вам осталось на десять дней, месяц только таблетки.

– Приму последние уколы, а там будет видно.

Через три недели я был уже дома, встал на учёт в местном диспансере как полностью излечившийся. Минимум десять лет я должен буду ежегодно проходить медосвидетельствование на предмет повторной вспышки болезни. На самом же деле этот страх возврата ТБЦ остаётся у человека, перенёсшего болезнь, практически на всю жизнь.

Когда я вернулся домой, счастью родителей не было предела. Вехе я не позвонил и никогда больше её не видел. А много лет спустя узнал, что жизнь её сложилась трагически. Веха переехала в столицу Казахстана, связалась с каким-то музыкантом, он подсадил её на наркотики. Плюс алкоголь. Умерла очень рано. На могиле в Павлодаре, куда её прах перевезли родители, лежит на земле истлевший деревянный крест. Жаль девочку. Как говорится, не родись красивой, а родись счастливой…

Сейчас только одна мысль сверлила мне мозг, как бормашина: как мне вернуть своё мужское эго? Я был уверен, причём без каких-либо веских причин, что в этом мне может помочь только Лора Дубинская.