Глава 11
Стоики. Крым. «Долоссы»

Дорога предстояла действительно длинная – более 4060 км. «Долоссы» – первый круглогодичный санаторий, построенный в 1928 году в соответствии с декретом В. И. Ленина. Санаторий расположен в среднегорной зоне на Южном берегу Крыма в северо-восточном направлении от Ялты, на высоте 500 м над уровнем моря, для людей с заболеваниями лёгочной системы, а также с сахарным диабетом. «Долоссы» – одно из уникальных мест: энергия гор, хвойного леса и морского воздуха создала исключительный микроклимат, аналогов которому нет. Санаторий имеет собственный парк 14 гектаров. Мне после Павлодарского областного тубдиспансера он показался как минимум пятизвёздочным отелем. Я прибыл в воскресенье, и меня встретила очень милая, внимательная и отзывчивая женщина – дежурный врач Римма Николаевна. После знакомства со мной и, главное, с моей медицинской выпиской из диспансера она взяла меня под свою опеку и поселила в лучшую палату своего отделения. Я ведь Везунчик, вы не забыли? Римма Николаевна, как впоследствии выяснилось, оказалась лучшим врачом-фтизиатром в этом учреждении.

Я попал в главный корпус на последний четвёртый этаж, в двухместную палату с раковиной. Остальные удобства были в конце коридора, но не шли ни в какое сравнение с «удобствами» тубдиспансера. Было относительно чисто как в туалетах, так и в душевых комнатах. Моим соседом оказался старший офицер с печально знаменитой атомной подводной лодки К-19, которая в 1961 году потерпела аварию ядерной силовой установки с человеческими жертвами. На основе этих событий знаменитый американский режиссёр Кэтрин Бигелоу сняла свой нашумевший фильм «К-19: The Widowmaker» с Харрисоном Фордом в главной роли. Я называл своего соседа просто Кэп – он был в звании капитана третьего ранга. Это был высокий, слегка располневший (всё-таки годы берут своё), совершенно седой, но с прекрасной волнистой шевелюрой человек (что было странно, если учесть, что он принял изрядную долю радиации). Помимо повреждённых лёгких, у него был диабет в тяжёлой стадии, но, как и положено настоящим мужикам, он стойко переносил бронхоскопию и прочие непростые процедуры. Мы сразу нашли общий язык и скорешились – ведь я был архангелогородцем, с детства бредил морем, наблюдая из окон своего дома, стоявшего на набережной, за кораблями на рейде Северной Двины и за моряками под моими окнами.

Наш главный корпус выглядел монументально: он располагался непосредственно в хвойном лесу с вековыми соснами и елями. Здание прилепилось на склоне горы и поэтому с одной стороны было трёхэтажным, а с другой – четырёхэтажным. Наружные стены первого этажа, оказавшегося с одной стороны цокольным, были выложены крупным тёмно-серым камнем, напоминающим гранит. Здесь располагались все лечебные кабинеты и кабинеты функциональной диагностики, а также столовая. На проект здания, как мне кажется, оказало влияние итальянское зодчество. Вдоль всех трёх этажей проходил открытый коридор с видом на парк с одной стороны, а с другой шли в ряд палаты со стеклянными дверьми и окнами, открывающимися в сторону коридора; торцевая же стена палат была глухая. Наш последний этаж отличался от остальных тем, что палаты были выполнены в виде полусфер, включая форму дверей и окон. Поэтому Кэп прозвал нашу келью кубриком.

Приехав сюда и набрав первый раз полную грудь воздуха, я, что называется, понял поговорку «почувствуйте разницу». Это был воздух лёгкий и прозрачный, пропитанный смолой, хвоей и можжевельником, который, казалось, можно было пить. Это сразу вселило в меня уверенность в победе. В первый же день, т. е. в воскресенье, когда я прибыл в это райское место (мне тогда так показалось, хотя реальность оказалась значительно жёстче), я пришёл к дежурной сестре – сделать уколы и получить первую дозу таблеток. Сестричку звали Валя Лутова. Невысокая, ладная и симпатичная, с карими озорными глазами и выбивающимися из-под медицинской шапочки каштановыми волосами, она сразу произвела на меня впечатление, что не помешало ей пропальпировать мою пятую точку. Со словами: «Вам неглубоко кололи, поэтому так быстро образовались шишки» она загнала мне иглу по «самые не балуйся», т. е. до упора.

– Вы у меня сегодня последний пациент, и поскольку вы только приехали, я предлагаю вам совершить небольшую экскурсию по нашим местам.

Я, конечно, согласился без раздумий. Ведь вот как бывает: мы только увидели друг друга, но флюиды – флюиды уже бежали, обнимаясь, по нашим венам. Не успели мы пройти и пару сотен метров по красивейшему парку санатория, как нас обоих заколотило. Мы прижались друг к другу и целовались без остановки, как будто были в долгой разлуке и теперь судьба дала нам шанс встретиться вновь. Она мне зашептала горячо-горячо в ухо:

– Пойдём ко мне в общагу – у меня там отдельная комната.

И мы, взявшись за руки, рванули бегом по парку. Через десять минут были на месте. Стали судорожно срывать, словно в кино, одежду друг с друга и упали на мягкий белый ковёр, лежавший на полу. Вот тут меня окатил холодный пот. Я хотел её, желал её, ласкал её грудь и вульву, а она, в свою очередь, делала подобные вещи с моим органом. Но ОН не реагировал! Все попытки оказались тщетными – я со стыдом отвернулся от этой прекрасной девочки, понял всё. Вспомнил, как Веха колдовала над моим «мальчиком». В том, что это было колдовство, теперь никакого сомнения не оставалось. Я ничего не стал объяснять Валюхе, хотя объяснить надо было – возможно, последствия были бы другими. Медленно оделся. Зато она, молодчага, пыталась меня успокоить, что это от длительного перелёта с посадками, от бессонной ночи в самолёте и усталости. Я лишь молча смотрел в эти карие, ещё недавно озорные, а теперь взволнованные и внимательные глаза, гладил её прекрасные волосы. Так же молча вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Вышел из подъезда, сел на лавочку и не знал, как мне жить дальше. Я был раздавлен, морально уничтожен. Ведь любовь к женскому полу была неотъемлемой парадигмой моего сосуществования. Мне впервые захотелось закурить. Я испустил дикий вопль гнева и жалости одновременно.

Наш распорядок дня в санатории был следующим: подъём в семь часов, утренний туалет, а затем во всю длину коридора выстраивалась очередь в процедурную, где королевой была Валя Лутова. «Королева» стояла на коленях на мягкой подушечке около автоклавов, где кипели и стерилизовались шприцы и иголки, поскольку не было в то время ничего одноразового. Пациент входил, становился к ней спиной, приспускал штанину. Она брала рукой в перчатке чистую иглу, зажимала её между указательным и средним пальцами, со шлепком вгоняла в ягодицу, затем соединяла со шприцем и вводила содержимое, потом прижимала ватку, смоченную спиртом. Следующий! Процесс занимал от силы пять-семь секунд. Затем в ладонь горсть ПАСКа – и всё. Это было её личное ноу-хау. Никаких лежаний на топчанах, наклонов к пациенту. Просто космос! Наше отделение в тридцать шесть человек проходило за минуты.

Первый раз после моей неудачи я встал в очередь последним. Стыд душил меня, а главное, я не знал, как мне теперь себя с ней вести. Она не показала виду, будто что-то не так. Я промямлил: «Доброе утро», услышав в ответ: «Доброе», которое практически слилось со шлепком по ягодице, вгоняющим иглу. Через секунды, отвернувшись от моей задницы, она уже обращалась к санитарке:

– Маруся, прибери здесь всё и включай автоклавы на стерилизацию.

Я поплёлся в палату. Но, как ни странно, наши отношения не испортились, а остались по-человечески тёплыми. При встречах мы перебрасывались парой общих фраз, даже шутили, иногда болтали ни о чём или просто улыбались. Прошло не так много времени, но я понял душу этой девочки, её глубинную силу и мужество.

После уколов был обход врача нашего отделения, Риммы Николаевны, сопровождаемой Валентиной. Врач расспрашивала про состояние организма, про общее самочувствие, жалобы, при необходимости вносила корректировки в лечение. Со временем я заметил, что у неё во рту постоянно леденец. Пациенты, уверенные, что она без них жить не может, частенько дарили ей коробочки с монпансье. Она благодарила милой улыбкой, слегка смущаясь. Я был уверен, что у неё проблемы с зубами, дёснами или желудком. Но оказалось, я ошибался.

После обхода – завтрак, вполне приличный для такого рода заведений, и наконец, если нет процедур, – свобода. Я мог отправиться в город – красавица Ялта раскинулась в пятистах метрах ниже по склону горы. Я любил пешие прогулки, тем более спускаться по асфальтированному серпантину было в кайф. Гулял по набережной, кормил чаек хлебом с руки, предварительно запасшись парой кусков в столовой за завтраком. Туристы, да и местные жители делали то же самое. Это был своего рода аттракцион. Возвращался к обеду обычно на автобусе – маленьком ПАЗике. После обеда тихий час, затем снова уколы, ПАСК, и после этого мы шли играть в настольный теннис.

В первый же день, бродя по парку, я услышал бойкий стук теннисного мячика о стол. Вскоре стоял у стола, где двое ребят примерно моего возраста довольно лихо гоняли мячик. Один – черноволосый, с курчавой шевелюрой и задорными весёлыми глазами – был в тёмно-бордовом спортивном костюме и белых кроссовках. Второй – видимо, лет на пять постарше, с взглядом умудрённого жизнью человека – носил русые коротко остриженные волосы. На нём были шерстяной синий с белой полосой, модный в то время спортивный костюм и белые теннисные туфли. Перед подачей мяча он имел привычку как бы слегка плевать на пальцы. В его манере держаться, даже в такой непринуждённой обстановке, чувствовались уверенность и лёгкое превосходство. На лавочке около стола сидела, наблюдая за игрой, чернобровая и черноволосая девушка с карими глазами. Мы познакомились. Это оказались отличные ребята: Рома Каюмов из Москвы (он был в бордовом) и Славик Пронин из Харькова. Девушка оказалась женой Ромы Олей, но Ромка всегда называл её Олешей. Мы подружились и пронесли эту дружбу через много лет, до смерти Ромы, который рано ушёл из жизни. Сахарный диабет и туберкулёз – эта «пара гнедых», остановить которую очень непросто.

Ребята находились здесь уже более двух месяцев и здорово сыгрались. Были они совершенно разные: Ромка – коренной москвич, работавший в «почтовом ящике», часто выезжавший в Ахтубинск на испытания очередного «изделия». Ольга работала вместе с ним и, как правило, сопровождала его в поездках. Ромка приехал сюда для профилактики пролеченного туберкулёза и особенно для контроля лечения сахарного диабета, который был у него в тяжёлой форме. Харьковчанин Славик был действительно славным парнем. Ему сделали резекцию лёгких на обеих половинках. В правом лёгком ему «отхватили» почти половину, в левом – одну треть. Он перенёс бронхоскопию, сейчас тоже прибыл на профилактику. Дышал он трудновато, с одышкой – всё-таки значительной части важного органа недоставало. Он старался беречься, следил за сквозняками, ведь дома его ждали жена и семимесячная дочурка.

Дни летели за днями, недели за неделями, сентябрь сменился октябрём, пришла очередь ноября. Уколы, уколы, уколы… Мы их сотнями безропотно принимали. Они вошли в нашу жизнь, как еда и воздух. Наши «мягкие места» давно превратились в решето с нерассасывающимися шишками – не помогали ни грелки, ни йодистые сетки. Но мы уже привыкли и старались не обращать на это внимания, не хныкали, хотя порой сидеть было больновато, да и не только сидеть. С начала моего лечения прошло уже более полугода. Но результат начал ощущаться: я стал легче дышать, сил прибавлялось, я мог держать более серьёзную физическую нагрузку.

Вечера стали прохладнее. Днём мы стали играть не только в теннис, но и в волейбол. Приехал новый пациент из Питера – худой, высокий, жилистый и мускулистый Саня. Он занимался волейболом, даже играл в какой-то известной питерской команде. Санёк быстро втянул нас в эту тему, благо волейбольная площадка в парке была, но постоянно пустовала. Мы быстро собрали три смешанные команды – мальчики-девочки – и устраивали игры на вылет.

Однажды мы втроём – Ромка, Ольга и я – решили прогуляться по набережной Ялты. Было начало ноября. Через три дня мои друзья возвращались в Москву – они захотели в последний раз покормить чаек. Денёк выдался солнечным, ветра с моря почти не было. Мы не спеша дефилировали по красивейшей приморской набережной протяжённостью всего один километр, построенной в 1886 году, украшенной пальмами со стороны города и знаменитыми фигурными фонарями. Здесь в своё время фланировали Чехов и Некрасов, Бунин и Горький, Айседора Дункан и Есенин. Я уже не помню: то ли Ромка не позавтракал, то ли съел то, чего ему не полагалось, но вдруг моему другу стало плохо: он побелел, сильно вспотел, присел на корточки, а потом разметался по красному граниту, которым была вымощена мостовая; начались судороги, он потерял сознание. Изо рта начала пузыриться пена. Зрелище было не для слабонервных. Я заметался в поисках ближайшей телефонной будки, чтобы вызвать скорую. Но Ольга меня остановила:

– У него гликемическая кома.

Я ещё не знал тогда, что от этого умирают. Жена товарища открыла сумочку, вытащила стальной цилиндрический футляр, отвинтила плотно пригнанную крышку. Сосуд оказался заполнен спиртом, в нём находились три иглы и шприц. Как я потом выяснил, этот мини-стерилизатор Ромке изготовили на его «почтовом ящике», ведь одноразовых иголок и шприцев тогда ещё не существовало. Ольга со знанием дела собрала всё для инъекции, вскрыла флакончик с инсулином, наполнила шприц, закатала Ромке рукав рубашки до плеча и ловко уколола его в предплечье, как заправская медсестра. Через пять минут его лицо порозовело, он открыл глаза, приподнялся на локте. Затем достал из кармана кусочек сахара-рафинада и положил в рот.

– Ну ты и напугал меня, чертяка! И часто такое у тебя бывает? – спросил я.

Видимо, Рома ещё не пришёл окончательно в себя, поэтому жена-спасительница пояснила:

– Всегда, когда этот дуралей нарушает режим.

Тогда мне стало понятно, почему Ольга сопровождает Рому во всех поездках и вообще не отпускает его от себя. Через три дня я с сожалением простился с друзьями – обменявшись со мной координатами, они укатили. Мы остались со Славиком вдвоём коротать наше вынужденное существование в этом заведении.

Во второй декаде ноября в горах стало холодать. Мой день рождения, 21 ноября, я решил отметить в очень узком кругу в кафе в Ялте. Туристический сезон закончился, большинство приличных заведений закрылись. Я заказал столик в самом уютном заведении, которое ещё функционировало. Нас было четверо: Славик, мой сосед Кэп, я и Валя Лутова. Я долго сомневался, приглашать её или нет. Боялся отказа. Но она с радостью согласилась. Правда, я успел заметить какую-то неуловимую тоску в её прекрасных глазах.

Мы сидели вчетвером в практически пустом кафе. На лечении не пили, но сегодня решили нарушить традицию и взяли триста граммов водки, ну и, конечно, всевозможные закуски. Потихоньку выпивали, закусывали, ребята говорили тосты. Позже заиграла музыка, и певец, подражая Валерию Золотухину, запел песню из кинофильма «Земля Санникова»: «Есть только миг, за него и держись…». Пел он довольно прилично. Вдруг в середине исполнения Валюха в рыданиях бросилась мне на грудь, в буквальном смысле слова заливая мою рубашку слезами. Я был в недоумении, пытался как мог её успокоить, выяснить причину такого поведения. Она не унималась. Я почти насильно влил в неё рюмку водки и отпаивал водой. Когда мои смущённые ребята оставили нас объясняться, всё стало ясно. Она была больна – туберкулёз, – и давно. От осмотров уклонялась, боясь потерять работу, но вчера был плановый осмотр, который контролировал непосредственно главврач, – он дал указание найти её и доставить на обследование. Диагноз был ужасным. Неизлечимая, четвёртая, слишком запущенная форма ТБЦ. Жить осталось недолго. Я был в ступоре: девочке двадцать два года, её жизнь, которая фактически только началась, может оборваться в любой момент! Мероприятие закончили в молчании. Пацанам я ничего не сказал, но они догадались: произошло что-то неординарное.

Через месяц Валюши не стало. Этого светлого человечка с необъятной отзывчивой душой и искрящейся улыбкой. Она была реальным стоиком и умерла на боевом посту. На следующий день после её ухода приехали родители и забрали тело, чтобы предать его земле где-то в глухой деревеньке под Ростовом. Мы не смогли даже проститься по-христиански.

Мир для меня померк. Первый человек, которого я встретил по прибытии сюда, первый человек, у которого оказалась родственная душа, ушёл навсегда из жизни. Своей и моей. Это серьёзно отразилось на моём нервном состоянии, тем более что и Славик, моя опора всё это время, через месяц вынужден был вернуться в Харьков. Я погрузился в глубокую депрессию с размышлениями о смысле жизни и её справедливости.

Много лет спустя я смотрел по телевизору интервью Андрея Караулова, которое он брал у первого президента Азербайджана Гейдара Алиева. Последний в советские времена возглавлял КГБ союзной республики, был её первым секретарём ЦК Компартии, президентом, встречался с ведущими мировыми лидерами, включая президентов США. Являлся членом Политбюро ЦК КПСС, был обласкан правящей властью и так далее. На вопрос А. Караулова «Гейдар Алиевич, что вы думаете о жизни?» Гейдар Алиевич медленно мешал ложечкой чёрный чай в стакане с подстаканником, устремив взгляд на этот процесс, выдержал долгую паузу.

– Эх, Андрюша, жизнь несправедлива.

Я был удивлён. Прошли долгие годы, много испытаний преподнесла мне жизнь, немало было и хороших моментов, но только спустя десять лет я постиг глубинный смысл слов, сказанных Гейдаром Алиевым.

Сейчас же, оставшись один на один со своей болезнью, понеся первую утрату близкого мне человека если не по крови, то по духу точно, я растерялся. Мысли роились в моей голове день и ночь. Мысли и уколы. Уколы и мысли. Как-то под утро, проснувшись от храпа моего соседа Кэпа, я лежал и размышлял, как же мне разорвать этот замкнутый круг. И решил: начну с ходьбы. Я, вообще, по жизни ходок, причём во всех смыслах. Но в данном контексте речь шла о реальной ходьбе. Вниз, в город я уже ходил регулярно, но это была не ходьба, а прогулки – нагрузки не было. Я же всегда понимал ходьбу как вид спорта, то есть как спортивную ходьбу. При нагрузке, которую она даёт, моё «серое» вещество начинало генерировать идеи – приходили правильные мысли, даже пара озарений случились.