Во-вторых, он действительно сказал: «выдрючиваюсь»? Следовало бы сосредоточиться на сути вопроса, но мой мозг завис на этом нелепом слове.

– «Выдрючиваюсь»? – повторяю я и невольно смеюсь. Тео с подозрением на меня косится.

Мне не очень-то удается развеять впечатление, будто у меня не все дома.

– Прости, – говорю я, взяв себя в руки, – я должна отнестись к тебе с большим пониманием. Должна подумать о том, как мои действия на тебя повлияют. Должна проявить к тебе больше уважения.

Он прищуривается.

– Речь ведь не о моих постах, да?

– Да.

– Речь о моих встречах с другими женщинами.

– Именно так.

– Отлично! Когда это уже закончится?!

Иногда мне хочется записать эти перлы на диктофон и потом ему проиграть.

– Ну, я подняла этот вопрос двадцать секунд назад, так что…

– Господи, и что же ты хочешь знать? – с негодованием вопрошает Тео, будто не он ведет себя как полный придурок.

Я расправляю плечи, задираю подбородок и совершенно бесстрастным голосом задаю вопрос, который хотела задать уже несколько месяцев:

– Ты мне изменял?

– Нет, – отвечает он слишком быстро.

– Я тебе не верю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Ты мог признаться. Или промолчать, что тоже было бы признанием.

– Я тебе не изменял.

– Но начал подкатывать к другим через пару дней после того, как меня бросил, – говорю я.

Он не отвечает.

Чайник наконец достигает своего апогея и отключается. Тео идет к спальне.

Занятно одно: я просматривала переписки Тео не для того, чтобы выяснить, изменял ли он мне, а просто хотела узнать, кто написал последнее письмо, которое он мне отправил, поскольку была уверена, что не он.

На третью неделю нашего «перерыва» мы, как и договаривались, встретились за ужином, чтобы обсудить будущее наших отношений. В некоем темном уголке моего сознания таилось понимание, что упомянутого будущего не существует, тем не менее я хотела увидеть Тео. Он не разговаривал со мной с самого ухода, только отправил несколько сообщений, сугубо деловых. В одном спрашивал, можно ли заскочить в квартиру, чтобы «забрать кое-какие вещи». Я тогда гостила у мамы в Ирландии и, стараясь быть цивильной, предложила заехать туда самому. Вернувшись в Лондон, я попросила подругу Майю встретиться со мной в квартире, подсознательно зная, что меня там ждет.

Его половина шкафа пустовала, если не считать вешалок, которые громко задребезжали, когда я открыла дверцу; его ящики для нижнего белья и носков тоже опустели, а в ванной под моей нетронутой полкой с кучей ярких лаков для ногтей, шампуней и кремов для лица на его полке остались только круги в пыли, которые по крайней мере подтверждали, что Тео – не плод моего воображения.

Я представила, как он спешно и бесцеремонно запихивает вещи в чемодан, и – в противовес его лихорадочному бегству – медленно прошлась по каждой комнате, словно пробиралась по болоту, осторожно открывая дверцы и выдвигая ящики в своей болезненной инвентаризации. Майя следовала за мной по пятам. Молча. Порой наши глаза встречались, и мы недоверчиво качали головами.

Время от времени меня накрывала волна ужаса, когда я замечала пропавшие предметы.

– Где утюг? Он его забрал? Проверь тот шкафчик.

Майя послушно проверила.

– Здесь нет.

– Угу. Ладно. Куплю новый.

– Купишь новый, – вторила подруга.

– Да я вообще редко глажу. Наверное, утюг был его.

– Да, ничего страшного, – вновь согласилась она. – Всего лишь какой-то утюг.

Моя голова беспрерывно кивала, как у болванчика.

– Всего лишь утюг.

Просто утюг. Просто вещи. Мне просто разбили сердце. Какое-то сердце.

Я опустилась на кровать и позвонила маме. Сидя рядом, Майя слушала мою часть разговора:

– Привет. Добралась хорошо… Хорошо. Небольшая турбулентность, в целом нормально… Слушай, думаю, он ушел навсегда… Ну, забрал вещи… Нет, не все, но больше, чем «кое-какие»… Одежду и туалетные принадлежности. И еще утюг… Ага, куплю новый… Да, не глажу, я так и сказала… Нет, здесь Майя. Привет тебе от мамы, Майя. Она у меня переночует… Да, всё в порядке. Нет, конечно, нет. Он забрал рубашки…

Почему-то именно рубашки стали последней каплей. Эти рубашки впоследствии служили поводом для шуток среди моих друзей, один из которых даже предложил мне посвятить Тео роман и назвать его «Он забрал рубашки». Название неплохое, но как по мне, оно не отражает всей глубины беды.

У меня из глаз полились слезы, а горло сжал спазм. Я протянула телефон Майе, она его взяла и, поглаживая мою спину, продолжила разговор с моей мамой: повторила уже сказанное мной, добавляя собственные комментарии о Тео. Майя – добрая душа, не способная на ненависть, и хоть любит повозмущаться (обычно о бытовых несправедливостях, вроде людей, которые протискиваются вне очереди или не хотят сортировать мусор для переработки), я никогда не видела ее столь сердитой, как в тот вечер. То была немая, решительная ярость, хотя и гораздо более умеренная, чем та, которая, без сомнения, вскоре поглотит меня. Пока Майя заверяла мою маму, что присмотрит за мной, и, да, обязательно заставит поесть, я подошла к шкафу и поправила вешалки со своей одеждой так, чтобы заполнить пустоту.

Потом подруга заказала пиццу и проследила за тем, чтобы я поела. Затем позвонила мужу Даррену и предупредила, что останется у меня, пожелала спокойной ночи дочери. Майя с Дарреном были нашими друзьями уже многие годы, они видели нас в лучшие времена, прежде чем все начало разваливаться. Их явно расстраивало наше с Тео расставание, и я понимала, что отношения в нашей компании теперь изменятся.

Впрочем, тем и ужасны расставания. Проблема не только в том, что два человека прощаются и уходят в разных направлениях; процесс этот крайне мучительный – вы пытаетесь распутать две тесно переплетенные жизни, как будто проводите операцию по разделению сиамских близнецов: нужно оторвать одного от другого, причинив как можно меньше долгосрочного ущерба.

Майя рассказала Даррену о поступке Тео. На другом конце линии послышалось долгое молчание, прежде чем он наконец сказал:

– Чтоб тебя, Тео.

Больше Даррен ничего не добавил. Ничего и не требовалось.

Наконец Майя уложила меня в постель и улеглась со мной рядом. Я попросила ее что-нибудь мне рассказать, какие-нибудь глупые истории или сказки, вроде «Златовласки». По-детски, знаю, просто мне отчаянно хотелось чего-то незамысловатого и родного. Подруга с радостью удовлетворила мою просьбу, и я заснула под звук ее голоса.

Сейчас расскажу, как я поняла во время ужина с Тео, что все кончено. Он не только забрал с собой все необходимое для новой жизни, но даже меня к ней не подготовил. В Лондон прилетела мама, чтобы поддержать меня после нашей с Тео встречи, поскольку, хоть и не говорила об этом прямо, она тоже предвидела неминуемый конец.

Когда я собиралась в ресторан, она спросила меня, как я отреагирую, если Тео предложит решить наши проблемы, и я ответила, что не стану сразу отказываться: во мне по-прежнему зиждилась надежда на благополучный исход. Однако мысль о возобновлении отношений вызывала глухое беспокойство: вероятно, именно поэтому мама и задала мне этот вопрос. Он заставил меня обдумать оба варианта развития событий, а не предполагать, будто все зависит только от Тео. Я начала в равной степени надеяться и страшиться того, что он официально разорвет наши отношения: мне не хотелось самой принимать решение, и я ужасно боялась, что, получив такую возможность, сделаю неверный выбор. В общем, я была готова смириться с судьбой и все же мучительно размышляла о том, что надеть и что сказать. Я едва не осталась дома. Едва не позвонила Тео, чтобы отменить встречу. И едва не пожалела, что не сделала этого.

Прибыв в ресторан слишком рано, в красивом оранжевом платье и темно-синем пальто – наряде, на котором в конечном счете остановила свой выбор, – я села на лавочку снаружи и принялась ждать. Был теплый октябрьский вечер. У ног лениво кружились осенние листья, а солнечный круг на земле постепенно превращался в полоску по мере того, как солнце скрывалось за зданиями. Воздух остыл, и я глубоко дышала, осознавая каждый вдох.

С уходом Тео усугубилась моя тревожность, и я начала дважды в неделю ходить к психотерапевту, только чтобы справиться с почти ежедневными приступами паники. Однако в тот вечер, помню, мне было на удивление спокойно. Сказать по правде, я предвкушала встречу с Тео: на протяжении нескольких недель вынужденной разлуки перспектива воссоединения с ним хотя бы на пару часов придавала мне сил. Слабая надежда на примирение окрепла, и в ту минуту я решила: если он захочет помириться, я соглашусь. Даже если попросит не спешить, пожить немного порознь, захочет больше свободы, больше времени. Я готова была согласиться на все, о чем бы он ни попросил. Потому что я его любила. И хотела исправить наши отношения.

Он заявился на встречу в спортивном наряде.

Когда я позже рассказывала об этом людям, они не сразу могли переварить информацию. Я повторяла свои слова, и когда потрясение на их лицах сменялось жалостью, меня вновь захлестывало удушающей волной унижения. Описывая произошедшее сейчас, я чувствую себя столь же глупо, как и тогда. Вообще, из всего вечера, а также за недели и месяцы до и после, из всех невообразимо постыдных неурядиц, которые я пережила в жизни, больше всего на свете мне стыдно за то, что я сидела в шикарном ресторане напротив мужчины, которого некогда хотела сделать отцом своих детей, в то время как он разорвал наши отношения, одетый в грязные шорты и кроссовки. По его словам, он пришел прямиком с тренировки и у него не было времени принять душ и переодеться. Я же с нетерпением ждала и готовилась к встрече три недели. Ожидание заполнило собой все это время, каждый день, каждую минуту. Оно давило на меня своей тяжестью. А он даже не потрудился искупаться или надеть гребаные штаны.

Тео объявил, что между нами все кончено, еще до того, как принесли еду: две тарелки какого-то мяса в каком-то соусе. Он в два счета проглотил свою порцию, затем спросил, буду ли я есть, и, получив отрицательный ответ (меня слегка мутило), проглотил и мою.

В тот вечер прозвучало много всего, казалось бы, чрезвычайно важного, но теперь я с трудом вспоминаю, что именно. Некоторые моменты запечатлелись в памяти лучше. Например, как он разрыдался, уткнувшись в салфетку. Это произошло после того, как я рассказала, что утром перед его уходом из дома я сделала тест на беременность и он оказался положительным.

– Я хотела рассказать тебе вечером, когда ты вернулся домой. Но, наверное, на подсознательном уровне догадывалась о твоем намерении меня бросить и не хотела, чтобы ты оставался из-за некоего ложного чувства долга.

– Ага.

Он явно пытался осмыслить информацию.

– Так вот, поэтому я тебе и не сказала. А затем ты вдруг со мной порвал. И ушел. А на следующий день я переделала тест дважды, и оба оказались отрицательными.

– Ясно, – вымолвил он, уставившись в тарелку.

– Скорее всего, первый тест был бракованным, – предположила я.

– Значит, по-твоему, виноват я? – спросил он со слезами на глазах.

– В чем?

– Ты потеряла ребенка из-за того, что я тебя бросил.

– Нет! Я не…

Он всерьез считает, что я обвиняю его в выкидыше? В голове не укладывалось.

– Тео, я не «потеряла ребенка». Повторяю, тест, вероятно, был бракованным или произошла еще какая-то ошибка. Я просто хотела объяснить, почему в тот день вела себя странно. Почему была не в себе, когда ты уходил. Почему не попыталась разобраться в причинах твоего поступка. Мне следовало бороться за нас. Но я была напугана. И измучена. И, думаю, плохо справлялась со стрессом.

Однако Тео меня не слушал. Он отодвинул стул от стола, уронил голову на салфетку и начал плакать навзрыд.

Сперва я почти рефлекторно положила руку ему на плечо и попыталась его утешить. Принялась извиняться за то, что рассказала о тесте и тем самым его обременила. Затем я оглядела ресторан. Посетители косились на нас, и я увидела себя их глазами: милая девушка в милом платье утешает мужика в шортах.

Внезапно внутри что-то щелкнуло. Почти весь вечер я выслушивала жалобы Тео на то, как я испортила ему жизнь. Как ему потрепало нервы мое решение бросить постоянную работу ради писательства. Как его угнетают моя тревожность и депрессия. Как он «несчастен» со мной. Несчастен! Я отчетливо помню это словцо. Весьма хлесткое. Тео, по сути, почти прямо заявлял, что я – причина всех его бед: неудачной карьеры, плохих отношений с матерью, даже его эмоциональная нестабильность как-то связана со мной. Словно до нашей встречи у него не было никаких проблем.

Я просто сидела перед ним, слабая и пришибленная, и поверила ему, даже когда он сказал, что только я сдерживаю его рост. Что будь он один, он мог бы сосредоточиться на себе и на карьере и наконец обрел бы счастье.

И вот я сидела на грани истерики, но держалась из последних сил. Утешала его, когда сама нуждалась в утешении. Принимала на себя вину за его проблемы. Вся эта сцена – наши отношения в миниатюре. И от зрелища того, как он рыдает, уронив голову на колени, у меня внутри что-то щелкнуло.

Я отстранилась, убрала руку, расправила плечи и глубоко, медленно вздохнула.

«Достаточно, – мысленно сказала я себе. – С меня хватит».

Остальной вечер я просидела в оцепенении, пока мы решали нелепые бытовые проблемы расставания. Тео сказал, что свяжется со мной, когда сможет забрать остальные вещи из квартиры, и предложил оплатить свою часть аренды за пару месяцев, пока я не приспособлюсь. И он меня заверил, что ни с кем не встречается и вообще пока даже думать об этом не в состоянии. Признаюсь, его слова меня несколько утешили.

Еще он сказал, что хочет, чтоб мы остались друзьями. Эту фразу я запомнила отчетливо, поскольку, несмотря на обиду и злость, а также совсем свежее решение поставить крест на этих отношениях, я все еще его любила и не хотела потерять навсегда.

Затем он проводил меня до такси. Прямо перед тем, как я села в машину, он взял меня за руки и просил позвонить ему, если мне что-нибудь понадобится.

– Все что угодно, – добавил он.

Мы поцеловались. И я уехала. Вот и все. Мне стало одновременно и легче, и безмерно тяжелее.

Несколько дней спустя мама улетела в Ирландию, а я приступила к прежней жизни, с того места, на котором остановилась. Первым пунктом на повестке был кофе с начальницей Киарой.

Живя в Дублине, я работала на Киару: писала в основном выдуманные отзывы на курорты для журнала под названием «Taisteal», что в переводе с ирландского означает «путешествие». Она позвонила мне в начале года, ни с того ни с сего, и сообщила, что организует свой журнал о здоровье и благополучии здесь, в Лондоне, и хочет выделить мне колонку о психическом здоровье. Я без раздумий бросила свою отстойную-но-стабильную работу, чтобы принять ее предложение, поскольку Киара – невероятная женщина, которая, без сомнения, добьется успеха. И я не прогадала.

Едва дела в журнале пошли в гору, начальница запустила его онлайн-версию, и теперь в дополнение к колонке я еженедельно отвечаю на письма читателей. Я все больше сомневаюсь в своей компетентности давать житейские советы, но людям, похоже, нравится.

Киара всегда назначает встречи в одном из тех винтажных кафе в Мейфэре^[5], в которых самый дешевый кофе стоит не меньше восьми фунтов.

Впрочем, счет оплачивает она, так что я не жалуюсь.

Я нашла ее за уличным столиком, закутанную в пальто карамельного цвета и объемный кашемировый шарф. Вся моя одежда была черной – не потому, что я носила траур, а потому, что задумываться о цветовых сочетаниях казалось мне делом слишком утомительным.

– Хорошо выглядишь, – заметила Киара, когда я села.

– Спасибо. Решила попробовать нечто новенькое: не ем, не сплю и думаю только о том, что я бедный писатель, почти разменявший третий десяток, без партнера, без детей и без малейшего представления о том, чем я вообще занимаюсь.

– Что ж, должна сказать, тебе идет.

У Киары столь тонкое чувство юмора, что можно порезаться. Если не понять это при первой встрече, после каждой беседы вы будете чувствовать себя глубоко оскорбленным.

– Кроме того, – продолжала она, – значение отпрысков переоценивают. Как и партнеров, если уж на то пошло.

– Справедливо.

Внезапно брови Киары сошлись на переносице.

– Кстати, хватит называть себя гребаным бедным писателем! Фразочка весьма романтичная, дорогуша, но у тебя есть ежемесячная колонка, еженедельный блог и ненаписанный бестселлер. – Ее лицо просияло. – На который у тебя теперь полно времени, раз уж этот, как его, сделал ноги!

– Тео. Ты ведь помнишь его имя, – укорила я.

– Без разницы. Он идиот, дорогуша. Я всегда говорила.

– Говорила.

– А теперь он свалил и доказал мою правоту! – воскликнула она с фирменной улыбкой, как у чеширского кота.

Появился официант с двумя латте, видимо заказанными до моего прихода. Киара мило улыбнулась парню, а когда он уходил, украдкой оценила его зад.

– Прелесть, – промурлыкала она себе под нос. – Что ж, как продвигается писательство, позволь спросить?

– Лучше не надо.

– Понимаю.

Я задолжала ей несколько статей и ждала крепкого нагоняя. Однако Киара лишь задумчиво покивала и размешала кофе.

– Забудем о работе. Как ты вообще держишься?

– Ну, утром я заварила две чашки чая.

Она вскинула брови, сбитая с толку.

– Тео ушел больше месяца назад, – начала объяснять я, – но сегодня я проснулась, пошла на кухню, налила себе чашку чая, оставила его завариваться, а когда вернулась, обнаружила, что машинально приготовила две чашки чая.

– Ох, – выдохнула Киара, поморщившись.

– Ох, – согласилась я.

– От некоторых привычек трудно избавиться. – С этими словами она достала из до нелепого большой кожаной сумки пачку сигарет. – Кстати…

Она протянула мне пачку. Я покачала головой.

– Не курю.

– Я тоже, – усмехнулась Киара, закуривая. После чего затянулась с видимым удовольствием. – Значит, не шибко хорошо справляешься?

– Не шибко, – вздохнула я. – Порой просто брожу по квартире, как банши, нюхая его старые рождественские свитера и воя на стены.

Киара рассмеялась, отряхивая сигарету.

– Не смешно, – сказала я.

– А вот и смешно. Еще как. – Вдруг ее лицо преобразилось, словно ей в голову пришла блестящая мысль. – Вообще-то…

– Не смей! – резко оборвала я начальницу. – Не смей советовать мне «использовать это», Киара, иначе, видит бог…

Та подняла ладони и с наигранной невинностью сказала:

– И в мыслях не было, дорогуша.

– Вот и славно. – Я сделала глоток кофе.

– Я лишь говорю, – продолжала Киара, и я закатила глаза: она явно не собиралась закрывать тему, – что ты постоянно пишешь – и весьма недурно, позволь заметить, – о том, как справиться со всем дерьмецом, которое подкидывает жизнь. И так уж вышло, что тебе жизнь подкинула весьма щедрую кучу. Как по мне, ты просто обязана сейчас изливать свою кровоточащую душу на всю чертову страницу, вместо того чтобы сидеть тут и плакаться мне в жилетку.

Ну вот, дождалась. Нагоняй подъехал. Разве что в несколько иной обертке. Я глупо захлопала глазами, ошарашенная, а Киара театрально затушила сигарету в пепельнице.

– Как там говорила Нора Эфрон? – спросила она.

– «Жизнь как материал».

– Вот-вот! Я о том же.

– Следует заметить, Нора выразилась малость лаконичнее.

Киара бросила на меня кислый взгляд, и я подавила улыбку.

– В общем, – сказала она, – тебе следует поблагодарить Тео за материал, а его самого послать куда подальше.

Очень здравое предложение. Вполне в духе Киары. После кафе я направилась прямиком домой, убрала весь хлам со стола и принялась за работу. Следующие три недели я только и делала, что писала, прерываясь лишь на еду и сон. И походы к психотерапевту. Та посоветовала мне включить в распорядок физическую активность, и я вновь начала ходить на йогу, которую забросила после расставания. Теперь-то я понимаю, что с уходом Тео из моей жизни ушли и многие хорошие элементы.

Через пару дней после встречи в кафе Киара мне написала, спрашивала, как дела. Я не ответила, полностью погруженная в работу. Отвечала я только Майе и маме, которые почти ежедневно интересовались моим состоянием и неизменно получали в ответ лишь эмодзи с поднятым большим пальцем.

К концу первой недели радиомолчания Киара вновь мне написала.