Поживи в доме у законника, первым делом узнаешь – ни на что нельзя отвечать прямо «да» или «нет». Мистер Финч не мог его обнадежить, раз еще сам не знал наверняка.
– Тетя, – вмешался Джим, – Аттикус говорит, друзей выбираешь, а родных-то не выберешь, и признавай их, не признавай – все равно они тебе родня, и не признавать их просто глупо.
белые каждый день, на каждом шагу обманывают черных, но вот что я тебе скажу, сын, и ты это запомни: если белый так поступает с черным, кто бы ни был этот белый, как бы он ни был богат, из какой бы хорошей семьи ни вышел, все равно он – подонок.
Есть в нашей жизни что-то такое, от чего люди теряют облик человеческий, – они бы и хотели быть справедливыми, да не могут. Когда у нас в суде белый выступает против черного, выигрывает всегда белый.
– Мы самые благополучные люди на свете, – сказала мисс Моди. – Не часто обстоятельства призывают нас доказать, что мы и в самом деле христиане, но уж когда это случится, у нас есть на то люди вроде Аттикуса.
Джим горько улыбнулся:
– Хорошо, если бы все в нашем округе так думали.
– Ты и не подозреваешь, как нас много.
– Разве? – Джим повысил голос. – Кто хоть чем-нибудь помог Тому Робинсону, ну кто?
Мы ели и понимали – это мисс Моди показывает нам, что ее отношение к нам ни капельки не изменилось. Она молча сидела на табурете и смотрела на нас.
И вдруг сказала:
– Не горюй, Джим. В жизни все не так плохо, как кажется.
– Прежде всего неразумно было разрешать детям…
– Здесь их родной дом, сестра, – сказал Аттикус. – Так уж мы для них его устроили, пусть учатся в нем жить.
Но в одном отношении в нашей стране все люди равны: есть у нас одно установление, один институт, перед которым все равны – нищий и Рокфеллер, тупица и Эйнштейн, невежда и ректор университета. Институт этот, джентльмены, не что иное, как суд.