Рита их называла спасателями в честь улицы, близ которой располагался дом — Большой Спасской. Конечно же, никого они не спасали, разве что некоторых — от ломки. Но это вряд ли можно было назвать спасательством. Их самих спасать было поздно. И жильцы дома, и полицейские уж давно махнули на них рукой, потому что первые осознали тщетность борьбы, вторые — её невыгодность. Жильцы, впрочем, продолжили бы борьбу, но у них была крепкая надежда на скорый снос и переселение. Полтора десятка спасателей занимали целую коммуналку из пяти комнат, сданную им последним живым жильцом этой коммуналки, который оформил собственность на все комнаты. Побудить его выселить таких квартирантов никто не мог — он просто боялся. Кроме того, один из спасателей, погоняло которого было Веттель, кем-то ему ещё доводился — не то внучатым племянником, не то сыном.

Веттелю было двадцать четыре года. Окончив Суриковку, он год рисовал углём и карандашом на Арбате. Именно там с ним Рита и познакомилась. Они вместе пили коньяк целую неделю, когда вдруг выяснилось, что уличные художники с музыкантами не дают Царь-колоколу с Царь-пушкой и, может быть, ещё каким-то царям, столь же эффективным, сделать Москву прекрасной. Рита через неделю переключилась на ром, а Веттель решил смотреть на события как бы со стороны — я, дескать, вне времени. Но когда с Арбата выжили окончательно, то пришлось оказаться и вне квартиры, вне отношений с девушкой, вне мечты купить частный дом в сельской местности. Подвернулась возможность не очень дорого снять вместе с четырьмя такими же неудачниками ту самую коммуналку на Большой Спасской. Вскоре и этот клоповник стал компаньонам не по карману, ибо Москва делалась всё более изумительной. Подтянулся ещё десяток вневременных мастеров культуры возрастом от семнадцати до двадцати девяти. Вот так и образовалась на Большой Спасской целая банда этих спасателей.

Рита тихо вошла. Задвинув щеколду, она вгляделась в сумрак просторного коридора. Справа и слева поблескивали шеренги пустых бутылок. Их выставляли вплотную к плинтусам, чтобы они не путались под ногами. Двери всех комнат были закрыты. Обычно это являлось признаком крупной ссоры. Полоса света с кухни предупредительно демонстрировала большую дыру в линолеуме, которая в темноте творила немало бед, о чём говорили пятна засохшей крови вокруг неё. На кухне курили. Вдруг из неё выскочил малюсенький чёрный пёс, похожий на скотч-терьера. Но беспородный. С лаем подбежав к Рите, которая замерла посреди прихожей, он замолчал и начал её обнюхивать, дружелюбно помахивая хвостом. Это был щенок. Две двери чуть приоткрылись, и из-за них с Ритой поздоровались.

— Это ты? — громко спросил с кухни контрабасист Мишка Шифман, первым сумевший объяснить Рите, зачем нужны на фортепиано клавиши двух цветов.

— Я, — отозвалась Рита, гладя щенка. — А что это за щенок? Откуда он здесь?

— Его зовут Тишка, — послышался из-за третьей двери, также чуть приоткрывшейся, голос девушки. — Клер его притащила с какой-то выставки! Привет, Ритка.

— Привет, Маринка! — Поцеловав щенка в мокрый нос, Рита распрямилась и отдала Маринке пакет с бутылкой вина. — На, возьми для Клер. Она, кстати, дома?

— И да и нет.

Эти удивительные слова Рите оказались вполне понятны. Она прошла со щенком на кухню. У этой кухни был такой вид, что Фёдор Михайлович Достоевский, очень любивший описывать мрачные и убогие помещения, посвятил бы ей две страницы. За хромоногим, большим столом уныло расположились Веттель, Сева Щеглов — упитанный гений цифровой музыки, чьи шедевры имели меньший успех, чем его доклады о примитивности Генделя, Мишка Шифман в строгом костюме с галстуком и одетые с меньшей строгостью выпускницы скрипичного факультета Гнесинки, Инга и Малика. На Инге было видавшее виды платье с боковым вырезом от бедра, хранимое ею как драгоценная память о дне потери невинности, а на Малике — кимоно. Эти две красавицы и Щеглов курили, к неудовольствию Риты, не сигареты. Она на дух не переносила мелкие шалости. Тишка также их не любил. Втянув носом дым, он чихнул.

— Шла бы ты отсюда, — усталым голосом поприветствовал Веттель Риту. — Тебя ещё здесь не видели!

Остальные, кажется, разделяли его недоброе настроение. Риту это нисколько не удивило.

— Я поняла, — сказала она, садясь рядом с Ингой. — Клер принесла щенка, и вы недовольны. Точнее, мнения разделились, и дело чуть не дошло до драки. Бедный щенок! Я его у вас заберу, чтобы найти ему более достойных хозяев.

— Ему здесь нравится, он прикольный! — неистово уцепилась за щенка Малика. — Лично я его не отдам! Он самое адекватное существо в этом зоопарке.

— Малика, Гитлер тоже любил собак больше, чем людей, — заметил Щегол, глубоко затягиваясь. — Подумай об этом.

— Гитлер наверняка пользовался туалетной бумагой, — не растерялась скрипачка. — Что, теперь жопу не вытирать?

Щеглов возразил, что это демагогический трюк низкого пошиба, и предложил Рите дунуть. Та разозлилась.

— Я двадцать раз тебе объясняла, что на меня не действует эта дрянь! Ты чего, тупой? Она не цепляет меня вообще! От слова совсем! Меня от неё тошнит, вот и весь эффект.

— Учёные доказали, что нет людей, которых Марья Хуановна не возносит хотя бы на третий уровень интеллектуального гуманизма, — стоял на своём Щеглов. — Это, считай, уровень звёзд! Тем более, для тебя. Ты просто не так затягивалась.

— Да ты ещё поучи меня затягиваться, придурок! Но я не Инга, которую ты вчера на скрипке играть учил. Могу натравить собаку!

Тишка, будто сообразив, о чём идёт речь, рявкнул на Щеглова. Всем стало весело. И все поняли, что щенка обижать не стоит, так как он с Ритой спелся.

— Ты ещё не ушла из книжного? — спросил Мишка, когда унылая тишина отчасти восстановилась. Рита ответила, что уволилась.

— Почему? — удивилась Инга, передавая Малике яблоко раздора в виде источника дыма. — Тебе ведь ужасно нравилось там работать, это твоё!

— Вот моё опять стало ихним, — пожала плечами Рита. — Через два месяца этот маленький магазинчик — кстати, один-единственный на район, закроют. Вместо него будет сетевой магазин дешёвых продуктов. Мне грустно их дорабатывать, эти месяцы.

— Чем ты будешь платить за хату? — обеспокоился Мишка. Этот вопрос с его стороны был закономерен — именно он рекомендовал Риту Ирке с улицы Молдагуловой. Они вместе учились в консерватории, где он так и не доучился.

— Деньгами, — дал ответ Веттель, который знал Риту лучше, чем остальные. — Она работала в книжном не ради денег, так что едва ли особенно обеднела, уволившись из него.

— Я знаю, зачем она там работала, получая такую маленькую зарплату, — вступила в должность пресс-секретаря Риты и Малика. — Она там работала для того, чтобы предлагать покупателям свои книги! Их не особенно покупают, так как рекламы нет. У неё крутые, но нераскрученные стихи.

— Спасибо за комплимент, но ты идиотка, — вспылила Рита. — Моих стихов в магазинах нет! Я не издавалась и никогда нигде не публиковалась в печатном виде.

— Значит, идеи никакой не было? — изумилась Инга, качая тонкой голой ногой, закинутой на другую ногу с ногтями другого цвета. — Веттель всё врёт?

Рита вдруг заметила эту разницу в цвете — точнее, даже в оттенке красных ногтей. Поймав её взгляд, Инга раздражённо поджала ноги под стул и злобно скосила свои зелёные глазки на Малику, а та несколько смутилась. Но суть всей этой интриги для Риты так и осталась тайной, поскольку Инга, предотвращая вопрос с её стороны, повторила свой:

— Веттель врёт?

— Нет, на этот раз он не врёт. Идея была. Я впаривала Цветаеву, Блока, Маркеса, Бродского и Набокова.

— Мандельштама, — ткнул палкой в гадюшник Веттель, бросая взгляд на Щеглова, который категорически расходился с Ритой в оценке не только Марьи Хуановны, но и Осипа Эмильевича. Творец цифровых шедевров напрягся, даром что накурился даже и не до третьего уровня интеллектуального гуманизма. Впрочем, возможно, он не протиснулся талией сквозь созвездие Гончих Псов. И не просто так его кулаки начали сжиматься, а щёки — слегка дрожать. Мандельштама Рита резко отвергла.

— Я его не люблю, — призналась она, — как и Гумилёва.

— А стоит ли так гордиться тем, что ты дура? — двинулся на неё в интеллектуальную атаку Щеглов. Рита не успела ответить, так как на кухню припёрся Сенька Блинов по прозвищу Блин, классический гитарист. Он спросил у Риты, не принесла ли она водяры. Узнав, что не принесла, обругал всех матом, взял у Щеглова курева, позабыв спросить разрешения, и опять ушёл в свою комнату. Там была у него компания — аккордеонист Серёга и гусляр Ромка, оба из Ипполитовки. Тишка вдруг раскрыл пасть и задышал часто.

— Он хочет пить! — догадалась Инга и встала. Достав из раковины пустую тарелку, она её сполоснула и подала щенку воду в ней.

— Но это моя тарелка, — тоскливым басом проблеял с Альфы Центавры Щеглов, следя через телескоп, как Тишка лакает. — Это невежливо! Нужно было, по крайней мере, спросить!

— Ты, сука, не умничай, — широко зевая, сказала Рита. — Лучше ответь, как с помощью интернета быстро и точно сделать перевод текста на диктофонной записи?

— Дура! Через Яндекс-транслейтор! — с радостью оторвался от мрачных мыслей Щеглов. — Или через Гугл.

— Сам ты дебил! Язык очень древний. Не знаю даже, какой. Ни Яндекс, ни Гугл его не переведут.

— Включи, я послушаю.

— Лучше вот посмотри русскую транскрипцию.

Вытащив из кармана сложенный вдвое лист со словами, составленными из букв русского алфавита, Рита вручила его Щеглову. Тот развернул. На его лице возникла сосредоточенность.

— Любопытно!

Все поднялись, подошли взглянуть. И молчали долго.

— Это средневременной арамейский, — прервала, наконец, молчание Малика, утерев рукавом хлюпающий нос. Щеглов раздражённо скосил на неё глаза.

— Ты-то почём знаешь?

— Я много раз смотрела «Страсти Христовы»! Он ведь на арамейском, с субтитрами. Это тот же самый язык.

— Так переведи, — предложил, садясь, Мишка Шифман. Инга и Веттель также вернулись за стол, без большой надежды глядя на Малику.

— Нет, я не могу, — покраснела та, присаживаясь на корточки, чтобы погладить собаку. — Слов, которые я запомнила, нет на этом листочке. Но в фильме точно были слова, которые на нём есть!

— Да ты просто гонишь, — затряс щеками Щеглов. — Хорошо, допустим, что ты права. Это арамейский. Но почему именно средневременной арамейский? С чего ты это взяла?

— Наш преподаватель по философии был ещё и филологом. Инга, помнишь его? Он нам много раз говорил, что во времена Иисуса Христа использовался средневременной арамейский.

Вновь воцарилось молчание. Пальцы Веттеля механически, в абсолютном отрыве от его мыслей, строили звездолёт. Розовая Инга с кружащейся головой и ленивый Мишка с твёрдым, как скала, взглядом пытались что-то сказать друг другу глазами, и дело шло у них к пониманию. Тишка вдруг облизал курносый нос Малики. Та громко хихикнула.

— Если так, то надо зайти на форум лингвистов и скинуть им этот текст, пусть переведут, — дал совет Щеглов, вернув Рите лист. — Едва ли они откажутся.

— Так и сделаю, — успокоила его Рита и, поднимаясь, прибавила: — Пойду к Клер.

Ответом был дружный хохот.

— Сходи, сходи к своей Клер, — проговорил Веттель, сделав затяжку до черноты в голубых глазах. — Она сейчас всё, пожалуй, переведёт тебе без лингвистов! Она сейчас хороша.

Всем стало ещё смешнее. Прежде чем выйти, Рита достала из холодильника двести грамм останкинской колбасы, купленной Щегловым, и отдала её Тишке. Щенок вполне благосклонно принял подарок.