Глава седьмая

В шесть часов утра вспыхнул свет. Вырвавшись из пыточной камеры, Кременцова увидела медсестру в узеньких очках, с не менее злым, чем у палача, взглядом. Она совала ей градусник.

— На, измерь-ка температуру! Потом пойдёшь на укол.

— На укол? Куда?

— В процедурный.

Не предложив измерить температуру Аньке, очкастая унеслась. Анька неподвижно лежала под одеялом, глядя на потолок широко открытыми, очень редко мигающими глазами. Её слегка горбоносый профиль напоминал Луизу де Лавальер, какой Кременцова видела её в книге, на иллюстрации. В коридоре царила дикая суета — бегали, орали, ругались, что-то возили на громко лязгающих тележках.

— Доброе утро, — сказала Юля, с градусником подмышкой выбравшись из-под тонкого одеяла и свесив с кровати ноги.

— Доброе утро.

Анька была, казалось, более склонна к общению, чем четыре часа назад. Юля Кременцова решила этим воспользоваться. Ей было, по ощущениям, чуть-чуть лучше, и очень сильно хотелось с кем-то поговорить — неважно, о чём.

— А в какое место уколы делают? — полюбопытствовала она, болтая ногами.

— В задницу.

— Чёрт! А больно?

— Смотря кто будет колоть. Илюха — не больно, если перед уколом ему красивые глазки сделаешь, а у Светки с Наташкой всё иногда зависит от настроения.

Кременцову больше встревожила первая часть ответа.

— Илюха? это медбрат?

— Да, типа того. Не бойся, он симпатичный мальчик! Ты, главное, улыбайся и эротично подставляй зад.

Юля озадачилась. Тут вошла медсестра, но уже другая, с блокнотом и авторучкой, забрала градусник.

— Тридцать восемь, моя хорошая.

Быстрым росчерком записала, умчалась.

— Утром всегда пониженная, — сказала Анька, зевая. Затем она потянулась, села, надела мягкие тапки с кроличьими ушами. — Ну что ж, пошли на укольчики.

К женскому процедурному кабинету выстроилась недлинная очередь. Отстояв её, Кременцова с Анькой вошли вдвоём. При виде медбрата, который, стоя перед столом, наполнял шприцы, Кременцовой стало не по себе. Проще говоря, у неё несладко защекотало под селезёнкой, а руки вытянулись по швам, словно в кабинете у прокурора. Перед мальчишкой школьного возраста! Ну, чуть старше. Видимо, это был студент медколледжа или, может быть, института. Между тем, Аньку предстоящая процедура если и волновала, то по-иному. Её ленивые заспанные глаза явно оживились паскудством, как у принцессы, желающей тонко высмеять своего пажа или кавалера.

— Привет, Илюха, — бодро сказала она, шмыгая слегка заложенным носом. — Что такой кислый?

— Доброе утро. Фамилия?

Было ясно, что парень ночью почти не спал и потому нечего к нему лезть с дурацкими разговорами.

— Карташова Анна Владимировна, — представилась Анька таким язвительным тоном, что Кременцовой стало смешно на одну секунду.

— Готовьте руку и попу, — распорядился медбрат, бросив быстрый взгляд на лист назначений. — Руку сперва.

— До пяти утра был дурдом, — проворчала Анька, неторопливо сдвигая кверху рукав халата. — Не знаешь, кто это так стонал?

Илюха не удостоил её ответом. Распаковав два малообъёмных шприца, он их наполнил какими-то препаратами из флаконов, проткнув на последних пробки, и сделал Аньке в плечо два укола рядышком. Бросив оба шприца в контейнер, он взял затем со стола десятикубовый, уже наполненный шприц, игла на котором выглядела уже не столь безобидно. При виде этой иглы Юле захотелось влезть под кушетку или под стол. Её рослая соседка, разглаживая рукав халата, зевала.

— Анна Владимировна, отоларинголог работает на втором этаже, — вынудил её закрыть рот медбрат. — Пожалуйста, не задерживайте!

Досадливо, но опять же не без иронии закатив сонные глаза, Анька повернулась лицом к стене, расставила ноги и задрала халат на спину, целиком открыв то, что ниже. Халат она натянула, скомкав его над пупком, и непринуждённо застыла, вытянувшись во весь свой модельный рост. На её чуть вислом голом заду, раздвоенном длинной щелью, справа и слева виднелись следы инъекций.

— Анька, а ты чего без трусов сегодня? — внезапно перестал важничать медработник, взяв ватку и намочив её спиртом.

— Чтобы поднять тебе настроение, — улыбнулась Анька, повернув голову так, что стал виден красивый профиль и правый глаз с наглым выражением. — Я ведь к тебе очень хорошо отношусь! А ты меня только по жопе хлопаешь. Коли в правую.

Кременцовой никогда прежде не доводилось видеть, как делают внутримышечный. Зрелище показалось ей неплохим, ибо на укол явилась девица редкостной красоты, а шприцем вооружился смазливый мальчик. Справился он со своей задачей блестяще — несколько раз мазнул ваткой по ягодице, премило заколыхавшейся, и вонзил иголку коротким, быстрым движением. Тем не менее, обе Анькины ягодицы вздрогнули и плотнее прижались одна к другой, а она сама прошипела:

— Спасибо, милый! Если пойду сегодня за пивом, тебе куплю обязательно! Можешь даже не сомневаться.

— Не угодишь тебе, — возразил медбрат, надавливая на поршень. — Когда колю со шлепком — это тебя бесит, а так, видите ли, больно!

По завершении процедуры он тщательно протёр ваткой место укола.

— Можете одеваться, мадемуазель.

— Мерси, — процедила Анька, одёргивая халат. Затем повернулась, сделала книксен. Её лицо не было признательным. Кременцова надеялась — она выйдет. Но зря надеялась.

— А как ваша фамилия? — обратился к ней молодой садист.

— Кременцова. Юлия.

Практикант нашёл её в списке и взял вместительный шприц с длинной иглой.

— Попу!

— Сразу туда? — с неловким достоинством подняла Кременцова брови, отщёлкнув пряжку ремня. — Почему не в руку?

Отточенный прокурорский тон не смутил студента. Насквозь проспиртовав ватку, он снял с иглы колпачок и с негодованием поглядел в глаза Кременцовой, которая выжидательно теребила пуговицу на брюках.

— Значит, так надо. Что вы застыли? Живее штаны спускайте!

От такой выволочки у Юли перехватило дыхание, потому что медбрат был младше её, притом лет на семь. Глазки она ему, впрочем, сделала, вняв совету своей соседки, но не такие, какие он привык видеть. С показной чёткостью встав затем носом в угол, она спустила трусики с джинсами до колен и подняла свитер над голыми ягодицами.

— Приношу свои извинения! Так достаточно?

Анька прыснула. Юный хам без тени эмоций приблизился к обнажившейся пациентке и вонзил шприц, как нож в поросёнка. Но лейтенант Кременцова даже не пикнула, только сморщила нос.

— И что это за укол? — поинтересовалась она, когда хам вводил.

— Спросите у доктора.

— Ты чего сегодня какой-то бешеный? — возмутилась Анька. — Мою фамилию, видите ли, забыл, укол сделал больно! Юлечка, это антибиотик. Пенициллин. Курс — сорок уколов, по двадцать в каждую половинку.

К палате шли, обмениваясь остротами в адрес юного медработника.

— А он что колол тебе в руку? — спросила Юля.

— Мне? Инсулин. Короткий и длинный.

— А! Значит, ты диабетик?

— Типа того.

Зашли в туалет. Его состояние ужасало.

— Здесь, вообще, когда-нибудь убирают? — вскричала Юля, кое-как свесив над унитазом больно уколотую часть тела.

— Да, разумеется. Каждый год.

Вернувшись в палату, они умылись, после чего Анька помогла Юле переложить вещи из сумки в тумбочку. Удивилась, что столько книжек. Сама она, как успела Юля заметить, читала лишь одну книгу. В ней было страниц семьсот. Она называлась «Справочник по служебному, охотничьему и декоративному собаководству». Как только Юля опять легла, чтобы хоть немного поспать, хотя бы до завтрака, прибежала ещё одна медсестра, с пробирками и шприцами.

— Здравствуйте, девочки! Кто здесь у меня Кременцова?

— Я.

Поставив лоток с пробирками на край тумбочки, сестра вынула из кармана жгут и распаковала огромный шприц.

— Кровь из вены. Да ты лежи, лежи, не вставай! Лежи, говорю! Расслабься.

У Кременцовой ноги свело от страха. Но медсестра оказалась попросту чародейкой — зажмуренная больная всё ещё ожидала укола, когда она объявила:

— Сделано! Держи ватку десять минут.

Проводив её восхищённым взглядом, Юля спросила:

— Анька! Что им мешает ей поручить обкалывать задницы, а тому идиоту — брать кровь из вен?

Любительница собак, что-то напевая себе под нос, сидела за столиком, на котором стояло зеркальце, и подкрашивала ресницы.

— Именно то, что он идиот. Не попадёт в вену.

— Так значит, надо его уволить к чертям собачьим!

Тут Анька вдруг повернулась.

— Ты где работаешь? Не в милиции?

— Не совсем, — растерянно заморгала Юля. — А почему у тебя возникло такое предположение?

— Ну, не знаю, как бы это сказать. Ты вроде не дура, а вроде дура. Хочешь банан? Ещё два часа до завтрака.

Потрясённая объяснением, Кременцова проигнорировала вопрос. Через два часа, которые девушки провели в молчании, потому что одна спала, а другая красилась и читала, привезли завтрак. Он состоял из овсяной каши, сосисок, какой-то жидкости, не имевшей запаха кофе, однако названной именно этим словом, и двух кусочков белого хлеба с маслом. Анька проглотила всё это без зверского аппетита, но с ровной рожей, а Кременцова кривилась так, будто бы жрала стеклянную крошку.

— Ну и дерьмо! — буркнула она, кое-как доев и рыгнув.

— Ты лучше готовишь? — спросила Анька, взяв у неё тарелку, ложку и кружку, чтобы их вымыть.

— Да! Я картошку варю, яичницу жарю!

— Одна живёшь?

— Да, одна. А ты?

— Когда как.

Перемыв посуду, Анька начала чистить зубы фирменной щёточкой. Вдруг явился Илюха с двумя шприцами.

— Девочки, попы!

Он был как будто чем-то взволнован. Анька, стоявшая с зубной щёткой во рту у раковины, легла, а Юля перевернулась. Обе старательно приготовились, удивляясь внезапному появлению в их палате Илюхи. Все пациенты, как Юля уже успела понять, по любым делам ходили к нему. Вонзая иглу в ягодицу Аньки, сжимавшей зубами щётку, он добродушно прощебетал:

— Расслабься, больно не будет.

Юле, которая также вся напряглась и сжала зубами палец, сказал вполголоса:

— Извините, Юлия Александровна! Я не знал, что вы из прокуратуры. Мне только что сообщили.

— Да ничего, — ответила Кременцова, забыв про страх перед болью. Боли и не было — игла будто лишь прикоснулась к коже. Очень аккуратно давя на поршень, медбрат продолжил:

— Если вам вдруг что-нибудь понадобится — укольчик с морфием, клизма…

— Это ещё зачем?

— Ну, мало ли что, всё может случиться! Короче, вы только свистните мне, я мигом.

— Договорились.

Юля грызла кулак, чтоб не рассмеяться.

— Ты каждые два часа будешь приходить?

— Нет. Сегодня я ещё один раз зайду к вам, перед обедом, а завтра у меня выходной.

С этими словами Илюха выдернул шприц.

— Всё, барышни, отдыхайте!

К двери он шёл совсем уж по-идиотски — буквально пятился, улыбаясь. Тихо и плотно прикрыл её за собою. Юля и Анька развеселились. Одна при этом так и валялась со спущенными трусами. Другая, дочистив зубы, села за столик и начала закалывать волосы. В коридоре было всё больше шума.

— Так значит, ты из прокуратуры? — спросила Анька, выпив стакан воды, чтоб прогнать икоту.

— Я не хотела, чтоб здесь об этом узнали! Но Карнаухова — это моя начальница — позвонила и подняла какой-то ненужный шухер.

— Как так ненужный? Очень даже полезный. Без него ты бы уже после пяти уколов сесть не смогла, да и всякой дрянью тебя бы пичкали! Ну а так, глядишь, быстро вылечат. И не больно.

— Да чем тут вылечат? Клизмой, что ли? — внезапно распсиховалась Юля, перевернувшись. Анька, сидевшая перед зеркальцем, поглядела на отражение собеседницы.

— Что с тобой?

— Ничего! Ты говоришь, вылечат. А хоть знаешь, что у меня?

— Я знаю, что вылечат. Как же могут не вылечить? У тебя ведь нет диабета и прочей мерзости.

Кременцова молчала. Приступ депрессии навалился на неё с грохотом. Непонятно было, чего он так долго ждал. Да, именно с грохотом — будто полка на кухне перекосилась и начали лететь вниз кастрюли, тарелки, соусники и прочее. Они звонко били по голове, и не было им конца. Каждая посудина вызывала воспоминание. Весь вчерашний день пронёсся перед глазами, как многократно ускоренный цветной фильм. Юля не заметила, как из глаз закапали слёзы. Она отчётливо поняла: Хусаинов мёртв. Безусловно, мёртв. Иначе и быть не может. Иначе к ней бы уже давно кто-нибудь пришёл.

Анька, видимо, не была любительницей лезть в душу без стука и утешать без спросу. Она следила за Кременцовой, тихонечко пересев опять на кровать. Следила, не отрываясь.

— Анька, ты куришь? — спросила вдруг Кременцова, утерев слёзы и также сев.

— Не курю. Мне нельзя курить.

— Почему?

— Сосуды плохие.

— Что у тебя с ногой?

— На ней язвы. Уже давно.

— Вылечить не могут?

— Только на очень короткий срок. Они заживают после того, как я здесь прохожу курс капельниц и уколов, потом опять открываются. Диабет. Я сюда ложусь каждые шесть месяцев.

Кременцова шумно вздохнула.

— А я курю. Но с ночи вот не курила. Надо пойти на лестницу покурить.

— Сходи, покури.

Кременцова встала. Но не успела она достать из тумбочки сигареты, как дверь палаты опять открылась. Вошла высокая медсестра, нос и рот которой были закрыты хирургической маской. Она катила перед собой двухъярусную тележку. На нижнем ярусе стоял таз, наполненный перевязочными отходами, а на верхнем располагались банки с растворами, инструменты, бинты, салфетки.

— К перевязке готовимся! — крикнула медсестра, обращаясь к Юле. Анька уже снимала с ноги повязку.

— А как к ней надо готовиться?

— Молча! Сядь и вытяни ногу. Анька, ты чего морду нарисовала с утра пораньше? На променад собралась?

Анька улыбнулась, а Юля села. Вооружившись ножницами, сестричка мигом освободила её ступню от повязки. К ранам бинт прикипел четырьмя слоями, но был отодран настолько молниеносно, что Кременцова даже и не успела ахнуть. Пропитанный кровью бинт уже летел в таз, а она сидела с открытым ртом и перекосившимися глазами, пытаясь вытолкнуть из себя отчаянный визг, чересчур широкий для её горла. Тут вошла женщина — средних лет, судя по глазам. На ней, как и на сестре, была полумаска. Дружески поздоровавшись с Анькой, она обратилась к Юле:

— Здравствуйте, Юлечка. Я ваш лечащий доктор. Меня зовут Галина Иосифовна.

— Садисты! — вырвалось в этот миг из очень туманных и очень тёмных недр Кременцовой. — Садисты! Сволочи! Вам сказали, откуда я? Вам звонили, … вашу мать? Или не звонили?

— Верочка, в другой раз не экономь перекись, пусть повязка сама отвалится, — обратилась врач к медсестре, поняв, о чём идёт речь. Потом опять к Юле: — Юлечка, если ваша ножка чувствует боль, вам следует не кричать, а радоваться. Ведь боль — это защитная реакция организма. Раз она есть — значит, организм полон сил и готов бороться с болезнями.

От этих слов Кременцовой сделалось очень стыдно. Она смолчала, но покраснела. Присев перед ней на корточки, Галина Иосифовна взяла её ногу и стала осматривать воспаление. Кременцова стиснула зубы, твёрдо решив молчать, какой бы ужасной ни оказалась на этот раз защитная реакция организма. Но организм вёл себя спокойно, хоть пальцы доктора мяли ногу у самых ранок.

— На гребешок наступили? — спросила врач, отпустив, наконец, ступню пациентки и поднимаясь.

— На гребешок, — подтвердила Юля. — Инна Сергеевна и об этом вам доложила?