Глава десятая

Для утреннего укола Юлю переворачивать не пришлось, поскольку она спала в нужной позе. Светка её уколола так, чтоб не разбудить. Не смогла её растолкать и дама, которая развозила завтраки. С этой задачей справились лишь Галина Иосифовна и её помощница Вера, нагрянувшие за час до обеда. Они сначала содрали с правой ноги Кременцовой пропитанную засохшей кровью повязку и наложили новую, затем начали приводить пациентку в чувство. После минутного тормошения, щекотания и щипания за уши Кременцова открыла мутные глазки.

— Доброе утро, — произнесла Галина Иосифовна, разглядывая её с большим недовольством.

— Доброе утро…

Язык не слушался. То есть, слушался, но не Юлию Александровну, а какую-то идиотку внутри неё.

— Простите, я… Мне, по-моему… Я лежу… Мне надо… Я должна встать, наверное, да?

— Вы помните, кто я, Юля? — строго спросила доктор.

— Конечно, помню! — бодро, уверенно и уже чуть более внятно ответила Кременцова, пытаясь вспомнить. Ей это удалось. Почти сразу вспомнилось остальное. Похолодев, Кременцова бросила взгляд направо. Весёлая медсестра, толкая перед собой тележку с бинтами и всякой гадостью, покидала палату. Анькина койка была пуста. Справочник по служебному, охотничьему и декоративному собаководству лежал на тумбочке.

— Что у нас за приступ был ночью, Юленька? — продолжала допытываться врачиха.

— Ночью?

— Да, ночью, ночью! Скажите мне, что вы сами об этом думаете?

Кременцова не знала, что отвечать. Галина Иосифовна вздохнула.

— Я попрошу вас после обеда спуститься к невропатологу, на четвёртый этаж. История будет там. Вы меня услышали? Не забудете?

— Я спущусь.

Врачиха кивнула и устремилась вслед за сестрой.

— Галина Иосифовна! Скажите, а Анька где?

Галина Иосифовна застыла. На её властном лице возникло короткое замешательство, уступившее место странной улыбке. Эта улыбка и эта странность её угадывались под маской.

— Анечка-то? Она в другом отделении. У неё возникли проблемы с почками.

— Да?

— Конечно. Ведь у неё же, Юленька, диабет! Тяжелейшей формы. Почки поражены. А тут ещё это нервное потрясение! Вот и приступ.

— Это опасно?

— Юля, я не уролог. Трудно сказать.

Оставшись одна, Юля встала с койки и босиком прошлась до окошка, потом обратно. Пол под её ногами качался, как корабельная палуба. Мимо полуоткрытой двери палаты прошествовала, о чём-то переговариваясь, большая группа врачей во главе с заведующим. Сердце у Кременцовой тоскливо ныло. Решив сварить себе кофе, она включила Анькин электрочайник и, сев на Анькину койку, взяла от нечего делать собачий справочник. Тут вошла санитарка с капельницей. Поставив штатив у койки, предупредила:

— Будьте в палате. Сейчас придёт медсестра.

— Скажите, а Светочка не ушла ещё?

— Светка-то? В процедурном, уколы делает. К вам она, как я понимаю, сама зайдёт. Ведь вы у нас барыня!

Проводив санитарку стеклянным взглядом, Юля открыла справочник. Начала листать. Интересовали её, естественно, фотографии. На разделе «Сеттеры» она стала листать помедленнее, потому что очень любила эту породу. И вдруг её рука дрогнула, надорвав страницу, как рука Бекки Тэтчер из «Тома Сойера». Глядя в книгу, Юля стала сопеть от недоумения. Два взъерошенных, рыжих ирландских сеттера возбуждённо застыли друг перед другом, мордочка к мордочке. Это были кобель и сука. Сука была очерчена карандашной рамочкой — но не горизонтальной, как того требовала, казалось, форма собаки, а вертикальной, как если бы это было изображение человека. Левая линия этой рамочки протянулась между носами суки и кобеля, чётко отделяя их друг от друга. И эта самая линия почему-то была двойной. Да, именно одна, левая.

На лбу Юли выступил пот от неимоверного напряжения мысли. Когда, а главное — с какой целью обвела Анька рыжую суку иконообразной рамочкой? Вероятно, минувшей ночью, под впечатлением разговора. Ну а зачем, зачем она провела перед её носом карандашом именно два раза? Вот ребус-то! Ведь не поленилась достать из тумбочки карандаш! А кстати, есть ли он в тумбочке?

Тут же выдвинув верхний ящик, Юля увидела карандаш. Взяв его, проверила, тот ли грифель по цвету и заострённости. Грифель был, похоже, тот самый. Так что хотела Анька сказать ей этим рисунком? Или не ей? Но тогда кому?

Влетела, колотя шпильками, Светка — сонная, злая. В руке у неё был шприц.

— Кременцова, к уколу готовься быстро!

Отложив справочник, Юля встала и приготовилась. Всадив шприц, медсестра спросила:

— Ты знаешь, что Анька в реанимации?

Юля вздрогнула.

— Как?

— Вот так.

— А что с ней случилось?

— Почки накрылись. Она мне, кстати, всё рассказала.

Юля присела. Но не от боли — от ужаса.

— Что она тебе рассказала?

— Да всё, всё, всё! Про панночку, про икону, про твоего начальника, про собаку, про гребешок и про Петьку.

Выдернув шприц, Светка рассмеялась.

— Ну вы и дуры конченые! Совсем с ума посходили.

— Зачем она это сделала? — повернувшись, спросила Юля. В её глазах были слёзы. Светка, смеясь, надвинула на иглу колпачок.

— Она ведь в бреду была! Ну, точнее, в полубреду. Потом вдруг опомнилась, заорала: « Ой, что я сделала! Теперь ведьма тебя убьёт!» Короче, дурдом на выезде, да и только.

— Света, зайди ко мне, пожалуйста, на минуту, когда закончишь, — сдавленным голосом попросила Юля, сев на кровать. Медсестра, сказав, что делать ей больше нечего кроме как навещать психбольных, уцокала в процедурный. Чайник давно вскипел. Только Кременцовой было уж не до кофе. Она сидела, будто пришибленная. Вошла внутривенщица. Ей пришлось дважды попросить пациентку лечь и поднять рукав. На её вопрос относительно самочувствия Кременцова дала ответ с четвёртого раза.

— Спасибо, лучше.

— Руку не щиплет?

— Нет.

Зафиксировав иглу пластырем, внутривенщица убежала. Через сорок минут привезли обед. Так как Кременцова не выразила желания отказаться, разносчица, заняв собой полпалаты, водрузила на стол три грязных тарелки с какой-то мерзостью и ушла, ворча себе под нос, что здесь не прокуратура, где можно и промолчать, когда к тебе обращаются. Мерзость ещё дымилась, когда опять прицокала Светка. На этот раз она цокала не так громко, поскольку туфли были другие. Сняла она и розовые штаны, заменив их джинсовой юбкой почти до пяток. Вместо косоворотки надела чёрную кофту. Переменился и взгляд её — был насмешливым, стал растерянным. Но, увидев, что капельница закончилась, она машинально выдернула иглу из Юлиной вены, перелепила пластырь на ранку.

— Лежи, не дёргайся! Согни руку.

Потом она уселась на стул.

— Анька умерла? — догадалась Юля. Ответом ей был кивок. Молчание длилось долго. Юля не отрывала взгляда от потолка. Он не расплывался и не мутнел, хотя Юля знала, что жить ей более незачем, да и умирать не имеет смысла. Вечность отравлена. Медсестра глядела в окно. Пришла внутривенщица. Обменявшись со Светкой парой каких-то реплик, унесла капельницу.

— Она была там, у Аньки, — сказала Светка.

— Кто? Рыжая?

Медсестра взглянула на дверь. Потом с какой-то мольбой воззрилась на Кременцову.

— Ты её видела, что ли? — спросила та.

— Я…

Ещё один взгляд на дверь, и — скороговорка:

— Я шла сейчас к проходной по скверику… Тут, за корпусом, где служебный вход — скверик, а за ним, слева, реанимация. Иду, вижу — двери открыты!

— В реанимации?

— Да, да, да! Я остановилась от удивления. Вдруг смотрю — из реанимации выбегает собака! Большая, рыжая. Огляделась по сторонам, и за пищеблок — шнырь! Меня она не увидела за деревьями. Я влетаю в реанимацию, там — такое! Стол опрокинут, стул опрокинут, телефон с тумбочкой — на полу, капельница — там же, разбитая, медсестры нет, Анька лежит скрюченная, не дышит! Глаза широко открыты и так глядят, что я чуть не сдохла! За телефон берусь, а провод оборван! Тут прибегают сестра и врач из административного корпуса…

— Что сказала сестра? — перебила Юля.

— Да что сказала! «Сижу я около Анечки, вдруг врывается псина, и — на меня! Я еле успела выскочить! Административный корпус был ближе, так я в него и помчалась!» Вот что сказала.

— Ой, какой ужас! — крикнула Юля и, спрыгнув на пол, одним движением сорвала халат со своего тонкого тела. — Какие все кругом идиоты!

Светка растерянно наблюдала, как она одевается. Мяла пальцами сумочку — небольшую, прямоугольной формы, с плетёным тонким ремнём.

— Скажи, Кременцова, что этой твари нужно?

— Убить тебя и меня, — ответила Кременцова, надев носки и взяв джинсы. — Мы про неё слишком много знаем! Мне на себя плевать после смерти Аньки, поскольку в ней виновата я и больше никто, но я не хочу, чтобы из-за меня погиб ещё кто-то! Ты где живёшь?

— Я? На Армавирской. Недалеко отсюда.

— Одна живёшь?

— С мужем. С бывшим.

Юля уже застёгивала рубашку.

— Ну, если с бывшим, нам будет лучше пожить какое-то время в моей квартире. Я живу на бульваре Маршала Тухачевского.

— У тебя пожить? — изумлённо переспросила Светка, вытаращив глаза. Юля удивилась не меньше.

— Да, у меня. А что здесь такого? Надеюсь, ты понимаешь, что мы теперь сможем выжить только вдвоём?

Светка не ответила.

— Понимаешь? — пристала к ней Кременцова. — Или не понимаешь?

— Но ты ведь не долечилась ещё!

— Практически долечилась! Нога выглядит нормально, не беспокоит. Уколы ты мне и дома поколоть сможешь. Курить я бросила.

— Ну а как я буду сюда на работу ездить? С тобой под ручку?

— Отпуск возьмёшь, отгулы, больничный! Не знаю, что! Мне нужна неделя! Я за неделю выведу эту мразь на чистую воду! Она боится — стало быть, есть за что её взять! Неделя!

Светка вдруг жалобно заморгала. Выронив сумочку, приложила к лицу худые, белые руки и заскулила:

— Господи боже мой! За что мне опять? Ведь я никому ничего плохого не сделала! Никому! Во что ты меня втянула? Чёртова дрянь! Скажи мне, во что ты меня…

— В полное дерьмо, — оборвала Юля. Переложив свои вещи из тумбочки назад, в сумку, она решительно присоединила к ним справочник по служебному, охотничьему и декоративному собаководству. Хотела взять ещё какую-нибудь вещь Аньки на память, но передумала, рассудив, что память и без того изгложет её несчастную душу до сердцевины костей. Выдвинув, тем не менее, нижний ящик Анькиной тумбочки, она вдруг обнаружила в нём надёжное подтверждение своей мысли. Это была небольшая книжка — Булгаков, «Мастер и Маргарита». Отлично! В точку.

Между тем, Светка вдруг успокоилась и уже была как будто очень даже довольна возможностью сменить место жительства.

— Только мне домой придётся заехать, вещи забрать, — сказала она, помогая Юле застегнуть сумку.

— Ну хорошо, заедем. Только на чём?

— Тут троллейбус ходит до Армавирской.

Всучив медсестре гитару, Юля надела шлёпанцы, взяла сумку. И напоследок не удержалась, обвела взглядом маленькую палату. Не нужно было этого делать. Ведь она провела здесь не год, не месяц и не неделю — всего лишь полтора дня. Тридцать шесть часов! Да, за это время её судьба успела сплестись с судьбой больной проститутки так, что теперь, когда разодрали — хлынула кровь. Ну и что с того? Подумаешь, кровь! Анькина постель осталась такой, какой её оставила Анька, бросившись к телефону. В тумбочке аккуратно лежали вещи и книги. На столе стоял чайник, блестело зеркальце в резной раме. Но мягких тапочек с кроличьими ушами возле кровати не было. Где они теперь, интересно? В реанимации? Или уже в мусорном контейнере?

Кременцова рыдала громко, уронив сумку и сев на стул. Светка обнимала её.

— Ну, всё! Хватит, хватит! Юленька, перестань, не плачь. Ей бы через год отрезали ногу. Точно отрезали бы!

— То…точно? — переспросила Юля, глотая слёзы.

— Конечно! Я тебе говорю. У неё сахара зашкаливали всё время. Ведь ты же знаешь, чем она занималась! Разве она могла за собой следить? Когда вопрос встал бы остро, она сама…

Юля хорошенько умылась, и они вышли из маленькой, светлой комнаты навсегда. В коридоре, к счастью, не встретили никого. Спустились по лестнице.

День был тёплый. Светило солнышко. Тополя и клёны стояли голые. Пройдя скверик, Светка и Юля нагнали двух санитаров, которые везли к моргу каталку с трупом в чёрном мешке.

— Ребята, это моя подруга, — сказала Юля, остановив санитаров. — Позвольте мне попрощаться с ней.

— Сигарету дай и прощайся!

Светка дала. Открыв лицо Анечки, Юля вздрогнула. Мёртвая, в самом деле, смотрела страшно. Смерть изменила её черты, придав им страдальческой утончённости. Юля поцеловала синие ледяные губы покойницы. Взяла сумку, поставленную на землю.

— Ну всё, пошли.

Перед проходной была лавочка.

— Помянуть не хочешь? — спросила Светка.

— Хочу. А чем?

Медсестра расстегнула сумочку и достала пузырёк спирта. Сели.

— Он не разбавленный, что ли?

— С ума сошла? Конечно, разбавленный! Но чуть-чуть. Вот тебе конфетка ещё.

После осушения пузырька Светка закурила. Юля взяла гитару, стала играть « Зелёные рукава». Лавочка стояла под клёном. Он звенел ветками на ветру. Осеннее солнце щурилось, улыбалось. За проходной шумела большая улица.

— Так вы с мужем просто соседи? — спросила Юля, начав играть другую мелодию.

— Да. И он мне не муж. Уже три недели как развелись.

— Любовь прошла, что ли?

Светка зевнула и усмехнулась.

— Её и не было.

— А зачем тогда поженились?

— Ну, зачем люди женятся?

— По любви. По залёту. Из-за жилплощади. Из-за денег.

— От безысходности.

Кременцова так удивилась, что зацепила ногтем не ту струну.

— Я не понимаю! Ты красивее Мэрилин Монро!

— Не обо мне речь.

— Тем более непонятно! Ты вышла замуж за нелюбимого человека только из-за того, что у него не было шансов жениться ни на какой другой женщине?

— Да.

Внутри проходной, которая представляла из себя будку с приделанным к ней шлагбаумом для машин, вдруг вспыхнул скандал. Охранник отказывался впускать синюшного мужика с четырьмя бутылками водки. Мужик орал, что это, мол, для врача. Охранник орал, что к такому пойлу не то что врач — санитар из морга не прикоснётся. Очередь к проходной стремительно и ворчливо росла вдоль улицы.

— Я сейчас, — мяукнула Светка и, резво встав, прошмыгнула в будку. Крики сразу же стихли. Через минуту Светка и алкашонок вышли на территорию.

— Ой, спасибо, родная, — пробормотал мужик, достав из пакета одну бутылку и вручив её Светке. — Век не забуду, милая!

— Мне плевать, забудешь ты или нет! Яблоко давай.

Мужик дал два яблока — небольших, но красных, и зашагал к четвёртому корпусу. Сев обратно на лавку, Светка зубами вскрыла бутылку и протянула её отложившей гитару Юле, предупредив:

— Но только учти, тебе пить нельзя!

— Почему?

— Лекарства, которые тебе колют, несовместимы с водкой.

— Плевать!

Хлебнув грамм по семьдесят, вгрызлись в яблоки. Потом Юля стала разглядывать мужиков, проходивших мимо, а её собутыльница, закурив последнюю сигарету, коротко изложила и предысторию, и историю своего недолгого брака. Да, она вышла замуж из жалости, но с иллюзией, что объектик этого чувства по меньшей мере боготворит её. Однако довольно скоро ей стало ясно, что он решил с её помощью доказать самому себе и своим друзьям, что очень даже способен соблазнять женщин, притом красивых. И одного доказательства ему показалось мало.

— Он изменил тебе, что ли?

— Если бы изменил! Но это даже изменой назвать нельзя! Он просто … развёл. И притом в открытую.

— Так значит, он при деньгах?

— С весны. Он бухгалтер. Пятнадцать лет работал в НИИ. А в марте его приняли по конкурсу на совместное российско-американское предприятие. И посыпались деньги.

— И, говоришь, в открытую?

— Домой водит.

Юля взглянула на потускневшее, замутнённое гарью солнце. Оно висело низко над крышами и двоилось. Светка, тем временем, ещё раз приложилась к мерзкой бутылке. Юля последовала её примеру. Догрызли яблоки, помолчали.

— А ты одна живёшь?

— Да, одна.

— А был кто-нибудь?

— Да, были.

— Ну и чего?

— Ничего. Не люблю я это.

— Что ты не любишь?

— Ну, с мужиками спать не люблю.

— А зачем спала?

— Как зачем? Можно не любить, например, лечиться, но надо. Иначе сдохнешь.

— Может быть, мужика нормального не было?

— Были всякие.

Улыбнувшись солнышку, Кременцова тихо прибавила:

— Мне Илюха, кстати, понравился!

— Какой? Наш?

— Ну, да.

Светка изумлённо сузила глазки.

— С ума сошла? Ему восемнадцать лет!

— Я не собираюсь с ним трахаться. Он мне просто понравился.

Светка молча взяла бутылку и уронила её. Бутылка разбилась.

— Мать твою драть! Ах, мать твою драть!

— Не переживай, — утешила свою спутницу Кременцова, — нам уж пора.

Она не рискнула доверить Светке нести гитару. Дала ей сумку, а у неё взяла сумочку с ремешком. На проходной Светка умудрилась запутаться своей длинной юбкой в вертушке.

— Да ты доедешь до дому? — усомнился охранник, распутывая её.

— А ты предлагаешь с тобой остаться? Шустрый какой! За задницу, кстати, необязательно трогать!

Идя к троллейбусной остановке мимо ларьков, в которых чем только не торговали, Светка и Юлька завели спор о том, какой виски лучше — ирландский или шотландский, хотя ни тот ни другой даже и не видели. Тем не менее, спор едва не дошёл до драки. Их примирил семьдесят четвёртый троллейбус. Он подъезжал к остановке, едва видневшейся вдалеке. С криками «Стой! Стой!» тяжелобольная и медработница со всех ног ринулись к нему. Кое-как успели. Большая, рыжая, с маленькими ушами собака, которая шла за ними от проходной, задумчиво поглядела вслед отъезжающему троллейбусу и нырнула в какую-то подворотню.