Глава 8. Прилетели

Сразу после утреннего колокола академии велели не расходиться.

Велели без объяснений — а значит, объяснения двор сочинил сам, пока строился: жалованье пересчитают, столовую закроют, кого-то женят. На «женят» сошлось большинство: доска у столовой стояла всем на виду, и три меловые строки — «в срок», «позже», «иначе» — читались теперь как программа торжеств.

Женят, к слову, по общему мнению — лектора Эйна. Как, почему и зачем — никто толком объяснить не смог. Женят и всё тут.

Айра встала с краю, где стоят люди, которым ничего не надо. Тай пристроилась рядом и приподнималась на носках через два вдоха на третий.

— Может, каникулы дадут, — предположила она без всякой надежды. — Ну а вдруг. Должно же и у нас что-то случаться хорошее.

Ха.

На крыльцо учебной части вышел куратор Отт.

Вышел он, как выходил всюду: не спеша, с лицом человека, которого оторвали от важного дела ради дела не такого важного. В руках у него был лист — один, с печатью, — и по тому, как он его нёс, стало ясно: сейчас будет не про каникулы.

— Решением Совета, — начал Отт голосом, которым оглашают расписания, — впредь до возвращения ректора попечение дома Кер, установленное над академией, распространяется на управление оною.

Двор притих. Где-то в задних рядах шелестнуло «чего-чего оною?» — и стихло само.

— Распоряжения дома Кер, — читал Отт, — надлежит исполнять наравне с ректорскими. Учебная часть остаётся в своём ведении. Прочее — в ведении дома.

Прочее. Хорошее слово. В «прочее» помещается всё, что ходит, лежит и дышит.

Айра слушала, как слушала всегда, — лицом «мне ничего не надо», — а внутри работал счёт. Дом Кер и так уже неделю переписывал академию: вещи, кошек, работников, ложки. Теперь у переписи выросла подпись. Сегодня они считают ложки. Завтра кто-нибудь аккуратный сверит списки людей — все ли на месте, все ли те, — а она в этих стенах жила на чужом Знаке.

Рука сама нашла сквозь подкладку перо. Тёплое. Жив и помнит — больше перо ничего сказать не умело. Знает ли он, что его академию сегодня утром переписали на другой дом, — об этом у пера спрашивать было бесполезно.

Альена Кер не пришла. Ей и незачем было приходить: зачем идти туда, где уже всё твоё. Вместо неё по правую руку от крыльца стояли двое людей дома — в тёмно-зелёном сукне, неподвижно, как стоят вещи.

А с юга, из-за крыш, шло хлопанье.

Оно шло уже с минуту — мягкое, множественное, — и двор его не слушал: мало ли что хлопает весной. Первым обернулся старший с хозяйственного двора. За ним — стражники у ворот, оба разом. Потом какой-то конюх начал, не оборачиваясь, тихо пятиться к конюшне.

— Птицы, что ли? — сказали в толпе, задирая головы.

— Бельё сорвало, — предположили рядом. — Вон, полощется.

Старший с хозяйственного двора посмотрел на юг ещё секунду. Лицо у него сделалось, как у человека, который очень надеялся дожить до старости без этого.

— Боги милостивые. Это книги, — сказал он негромко. И сразу во весь голос: — ЭТО КНИГИ! БЕГИТЕ!

Из-за южной крыши поднялась стая.

Издали она и правда была как бельё, сорванное с верёвки всем разом: хлопало, полоскалось, шло широким неровным клином. Вблизи бельё оказалось с корешками. Летели они по-разному, каждая на свой лад: мелочь шла юрко, зигзагами, толстые тома заходили издали и тяжело, как гуси, — и от одного такого захода расступалась целая четверть двора. Пахнуло старой бумагой и архивной пылью — целой библиотекой, вышедшей подышать. Тень прошла по снегу вся разом, двор, только что выучивший слово «оною», мгновенно выучил слово «ложись», — и стая упала.

Дальше всё случилось быстро и жестоко.

Двоих — конюха, не добежавшего до конюшни, и кого-то долговязого в форменном плаще — подняли. Не растерзали, не уронили: подняли деловито, втроём на брата, как своё, и понесли за крыши. Конюха двор пытался отбить: вцепились втроём же, тянули к земле всерьёз, как перетягивают воз из грязи. Двор проиграл. Выиграл один сапог — и остался стоять с ним, не зная, куда теперь его девать. Форменный сопротивляться не стал, только придерживал шапку — рука не смирилась раньше хозяина.

Ещё нескольких сбили с ног и били — корешками, наотмашь, по-хозяйски, — пока один из них, зажатый между «Трудами по началам» и чем-то толстым в телячьей коже, не сообразил. Он раскрыл то, что было ближе, и начал читать. Вслух. С середины, судорожно, дрожащим голосом — про нормы отпуска овса. Книга над ним замерла. Послушала. И осела рядом, сытая.

— ЧИТАЙТЕ! — заорали из-под соседней свалки, вычислив науку. — ОНИ ЗАТИХАЮТ!

— Не вздумай! — рявкнул старший, вжимая в землю какого-то первокурсника. — Начнёшь — не отпустят! Падай и не читай!

Науки, как всегда, оказалось две, и обе орали друг на друга поверх свалки.

— Не беги! — доорал старший вдогонку кому-то резвому. — Бегущих они!..

Резвого мягко, почти бережно сбили в сугроб.

— …любят, — закончил старший уже для себя.

Кто-то из адептов — городских, гордых — попробовал по-учёному. Второкурсник поднялся на одно колено, встал в дуэльную стойку и начал плести заслон: узор занялся, налился, почти встал…

— Не колдуй! — рявкнули с трёх сторон разом.

Книга смахнула недоплетённый узор корешком, как смахивают крошки со стола, и добавила по пальцам. Второкурсник сел обратно в снег.

— Оно же почти получилось, — сказал он снегу, с обидой.

— Все так начинали, — утешили его из-под ближайшего укрытия.

Остальным доставалось по мелочи: покусывали, попинывали, оставляли синяки и ссадины. Книга среднего размера пикировала, прихватывала переплётом за что придётся — за рукав, за ухо, за хлястик — и шла на второй круг. Маленькая злая книжица, в ладонь размером, в одиночку гоняла по двору троих взрослых мужчин — и по тому, как она срезала углы, было видно: не в первый раз. Двор осел на землю послойно, накрывшись кто чем: Тевр — собой поверх жестянки, Юст — «Положением», держа его над головой, как щит. У поленницы, не ложась, деловито отмахивался снятым ремнём кто-то из старшекурсников — по экономным, без замаха, движениям читался человек, встречающий эту весну не первой.

Из-под Тевра, приглушённо, но внятно, сообщили:

— Фонд работает. Ставки на длительность налёта принимаю лёжа.

Тай упала правильно, лицом вниз, и из-под локтя вела хронику.

— Большие заходят с юга! — докладывала она в снег. — Маленькие отовсюду! Одна сидит на колодце и просто смотрит! Я всё запоминаю!

— Запоминай молча.

— Я их читала! — Голос у неё сел до трагического шёпота. — Я в архиве брала! Я хорошо читала, с уважением! Они помнят?!

— Лежи. Сейчас спросим.

Айра лежала щекой на утоптанном снегу, смотрела, как в трёх шагах от неё том в зелёном переплёте методично долбит корешком чей-то короб, и не читала ничего. Принципиально. Из всех наук выживания эта далась ей легче прочих: молчи — целее будешь.

Отт дочитал.

Он не повысил голоса и не сошёл с крыльца. Когда на лист спикировало что-то тонкое, без переплёта, он повернулся боком, прикрыл документ локтем и дочитал из-под локтя: «...о чём и объявляется для всеобщего сведения». Потом сложил лист вдвое, убрал за пазуху и оглядел двор — лежащий, покусанный, местами читающий вслух.

Двое людей дома Кер всё это время простояли у крыльца, где стояли. Только сдвинулись плечом к плечу, теснее. Вещи не разбегаются.

— Оглашено, — сказал Отт.

Стая снялась сама. Собралась над двором, покружила — широко, с ленцой победителя — и осела на южную башню, всю, разом: башня встопорщилась переплётами и стала похожа на старую нахохленную птицу. Сверху, сквозь ветер, долетал шелест — мерный, страничный. Двор начал подниматься, отряхиваться и считать потери.

Потери были: двое унесённых.

С башни, из встопорщенного, свесилась чья-то нога и покачивалась.

— Живой, — определили в толпе с облегчением. — Вон, ногой балует.

— Это они ему читают, — поправил старший без всякого утешения в голосе. — С середины не отпустят.

— Вернут? — спросили дрожащим голосом.

— Сами слезут, — успокоил он, глядя на башню без всякой приязни. — К вечеру обычно слезают. Ну, тот, с крыши, к утру слез.

Первым к обычной жизни вернулся Тевр. Он поднялся, отряхнул колени, поставил жестянку на приступку и мелом, твёрдой рукой, подвёл под тремя строками черту — не меняя ни одной.

Двор потянулся к доске сам. Медяки пошли в жестянку один за другим, и почти все — под «иначе».

Тай внесла свой тоже — торжественно, обеими руками, как в храме.

— Я не всё понимаю, — призналась она честно. — Но я участвую.

— Мудрейшая позиция на этом дворе, — оценил Тевр и сделал пометку мелом.

Записываем. Власть сменилась, двоих унесло, прочих покусали, ставки на «иначе» удвоились. Оглашено.

Одно она отметила отдельно, мельком, и убрала до случая: всю зиму в академии читали вслух — лекции, переклички, вечерние чтения у печки. Стая пришла сегодня. Под самый громкий и самый казённый голос за всю зиму.

* * *

День после переворота и нападения книг академия доживала на цыпочках. По галереям и дворам стояли, как расставленная мебель, люди дома Кер — по одному, с ведомостями, — и всякий шёл мимо них чуть ровнее, чем ходил вчера. У столовой сняли и унесли какое-то старое объявление — никто не успел понять какое, но всем стало неуютно.

Айра шла с занятий в столовую и жила скучно: самое время было не отсвечивать. У колодца на пути кто-то из дворовых пересказывал кому-то через плечо, что с хозяйственного двора ночью ушёл работник — «с вечера был, а к колоколу не вышел», — и слушали его вполуха: в академии за это утро пропадало и поважнее. Двоих вон вообще на башню унесло.

— Может, и этого унесло, — рассудили у колодца. — Ночью. Первым заходом.

Версия всем понравилась: она ничего ни от кого не требовала.

Не моё. Не плачено. У меня и без того день расписан: живу тихо, дышу через раз.

У приёмной ректора стоял человек дома Кер — и не входил.

Видно это было даже издали: человек стоял у самой двери, руки держал пустыми и смотрел не на дверь, а на подоконник рядом. На подоконнике лежала стопка папок, а на папках, по-хозяйски обернув лапы хвостом, сидела Дисциплина, кошка ректора.

Айра сбавила шаг — и остановилась вовсе. В нижнем городе за такое представление брали медяк с человека. Тут показывали даром.

Вблизи расклад был ещё лучше. Натаявшая с сапог лужица под ним успела разойтись широко: стоял он давно. Поверх папок лежала тонкая ведомость переписи — после запрета на животных дом Кер взялся переписать всю живность академии, а с нынешнего утра у переписи была ректорская сила, — и живность академии, вся, в количестве одной штуки, сидела прямо на этой ведомости и смотрела на переписчика, как на еду, которая ещё не решила, еда ли она.

Положил он бумаги, надо думать, на минуту — освободить руку под дверную ручку. Минуты хватило.

Согнать кошку он не мог: она принадлежала ректору, ректор — академии, академия состояла под опекой дома Кер, и выходило, что тронуть эту кошку без распоряжения — всё равно что тронуть без распоряжения сам дом Кер. В плохом смысле. Нет. В самом плохом смысле. Распоряжений на этот счёт не существовало в природе. Вытянуть папки из-под неё он тоже не мог: казённое не выдёргивают. А входить без ведомости было незачем — он с ней и пришёл.

Он мог стоять.

Он и стоял. Раза два его рука выходила к стопке — на треть пути — и возвращалась. Между попытками он переминался с ноги на ногу, аккуратно, по чуть-чуть, чтобы со стороны это выглядело не топтанием, а стоянием.

— Кыш?.. — попробовал он наконец вполголоса, оглянувшись: не слышит ли кто, как человек дома Кер разговаривает с кошкой.

Слышала Айра. Но лицо она держала прохожее — будто поджидает знакомого, — а на такие лица никто не оглядывается.

Дисциплина медленно закрыла глаза. И открыла. Больше в ответе ничего не было — и не требовалось.

Правильно. «Кыш» — это не по форме. Подай письменно.

Уходя, она слышала, как за спиной снова осторожно начали переминаться.

У крыльца учебной части к полудню разгружали телегу: ящик, длинный, в рогоже. Принимал куратор Отт — ведомость под мышкой, лицо человека, у которого это уже третье важное дело за день, а день ещё не кончился. При нём стоял человек дома Кер со своей ведомостью — Айра отметила сапоги: наборный каблук, слоёный, как хороший пирог. Принимали вдвоём: академия — вещь, дом Кер — счёт.

Из ящика вынимали журналы. Три штуки, большие, в новых переплётах, пахнущие клеем и кожей даже через двор.

Айра шла мимо прогулочным шагом — и с шага не сбилась. Шаг у неё был выученный: он держался, даже когда сбивалась она. Дойдя до угла, она свернула к стене, где сохло на солнце чьё-то бельё, и занялась им с видом человека, которому это бельё родное.

Отсюда было и видно, и слышно.

Сначала она узнала почерк. На верхнем томе, у корешка, белел ярлык «в реставрацию» — узкий, быстрый росчерк, знакомый ей лучше собственного: этой рукой была расписана вся её зима. Потом узнала сами журналы. Те самые. Зимние. Три учётных тома, которые они с ректором в одну долгую ночь испортили своими руками — кляксами, чашкой, воском и переплётным клеем, — чтобы одна-единственная запись в них перестала читаться. Их отправили в реставрацию — «месяца три, иногда четыре».

Срок вышел. Журналы вернулись.

— Три единицы. — Отт в ящик не заглянул. — По накладной три, по описи три. Расписывайтесь.

— Я должен сверить состояние, — сообщил человек дома Кер.

— Состояние отличное. — Отт перевернул лист. — Лучше нового. Мастерская пишет: восстановлено всё, включая утраты. Читается целиком. Расписывайтесь.

Восстановлено всё. Читается целиком.

— Куда их теперь? — спросил человек дома Кер, расписавшись.

— В закрытое хранение. По месту приписки.

— Дом Кер полагал бы уместным ознакомиться…

— Полагайте. — Отт прибрал ведомость. — Заявка, основание, виза. Претензии не принимаются, вопросы, к слову, тоже.

Он ушёл вслед за носильщиками, не оглянувшись, — и двадцать лет казённой службы ушли с ним, тем же шагом.

Айра досмотрела до конца — как смотрят чужую свадьбу: близко, а не позовут.

Спокойно. Кляксы там глупые: половина, между прочим, моей работы. По глупой кляксе не соберёшь ничего.

Но журналы теперь лежали в новеньких переплётах под чужим замком, принимал их дом Кер, а перепись с утра шла наравне с ректорским словом — и у неё с этим домом, ко всему прочему, был подряд.

Зимой она думала: до весны далеко. Весна пришла.

* * *

Вечером Тай постановила, что после такого дня людям положено горячее, и не абы где, а у Марги: кухня в этот час кормила двор — конюхов, истопников, прачек, — и нынче двор был разговорчивее обычного. День выдался урожайный.

Марга ходила от котла к столам, своих слов не тратила, чужие собирала — как Тевр мнения. Тай сидела со своим пирогом в середине длинного стола и была звездой вечера: предысторию она добыла ещё днём и теперь выдавала её по кругу, свежую, с пылу.

— Значит, так. Это книги из архива, ожившие. В прошлом году кто-то из архивных доупражнялся с заклинаниями — несколько штук ожило. Они и тогда кусались, это все знали. А осенью, ещё до нас, собрались стаей и улетели на юг — и вся академия выдохнула. А теперь весна. — Тай обвела стол ложкой, как указкой. — Вот они и вернулись. Отдохнувшие.

— Отъевшиеся, — мрачно поправили с дальнего конца. — Вон как Рыжего несли. Втроём. А осенью бы, говорят, вшестером несли.

— А Рыжего-то вернули?

— Слез. — Голос был степенный, из старших. — К ужину сам слез. В одном сапоге, но слез. Говорит, они его не трогали. Сидят и читают. Друг дружку. По очереди.

Стол помолчал, переваривая.

— А второй?

— А второй пока сидит. Второй у них, видать, интересный.

Где-то на тракте один знакомый возчик сейчас икнул и не понял почему.

— И ведь числятся, — вздохнул кто-то тощий, из архивных. — До сих пор в описи стоят. Верен наш, когда про них говорит, у него лицо такое, будто при нём книгу рвут. Медленно.

— Теперь-то всё запишут, — хмыкнул степенный. — Слыхали утром? Наравне с ректорскими. Раньше что стряслось — иди в приёмную, Самому скажи. А теперь? В опись, что ли, жаловаться?

— При Самом бы не забаловали, — согласился второй, постарше. — При Самом бы эти книжки уже строем летали. А Сам в столице. Когда назад — не докладывают.

Не докладывают — и хорошо. Потому что когда доложат, ей придётся вспомнить, что она подрядилась развалить его свадьбу. Вернётся — обрадуется.

— А Сама-то? — понизили голос на среднем краю стола. — Серая. Её кто вообще видал — после утреннего?

— А ей зачем себя казать. — Степенный отодвинул пустую миску. — Она теперь вроде сквозняка: саму не видать, а дует отовсюду.

— Сквозняк хоть заткнуть можно, — вздохнули рядом. — Тряпок напихать.

— Вот и напихай, — посоветовал степенный. — Молча.

Про новую власть двор говорил вполголоса и с оглядкой на дверь, и в каждой версии был список: у серой дамы, говорили, есть список, и в списке — все. Кто в каком списке — тут версии расходились, но в том, что списков много и все полные, двор был единодушен.

Марга в разговоры про власть не вступала вовсе. У неё в хозяйстве власть была одна — своя, с половником, — и переписи не подлежала. Желающих переписать Маргу академия не рождала пока ни одного.

— Да что книжки. — Истопник с обвязанным ухом махнул ложкой. — Книжки — дело сезонное. У нас вон человек ушёл — и никто не чешется. Сивый-то. С вечера был, а к колоколу не вышел.

— Так его, может, тоже книжки? — понадеялись с края стола. — Унесли — и вся недолга.

— Книжки, — согласился истопник ядовито. — Вещи собрал, с гвоздём попрощался — и книжки унесли. Они у нас теперь и вещи собирают.

— Кому по нему чесаться, — отозвалась прачка, суровая женщина с руками цвета кипятка. — Пришёл ничей, ушёл ничей. Даже не попрощался. Хотя он и не здоровался. Мало у нас таких было разве?

— Это вы про кого? — Марга подошла с котелком, долила обвязанному уху киселя. — Про какого Сивого?

— С хозяйственного. Серолицый такой, немолодой. С вёдрами всю зиму ходил, у огня не сиживал.

Марга разогнулась.

Разогнулась она не сразу — застряла на полдороге, с котелком в наклоне, будто он вдруг потяжелел. Прищурилась куда-то мимо стены, в собственную память, где, судя по лицу, хранились не только рецепты.

— Серолицый, — повторила она. — Немолодой. Бровь ещё так… домиком.

— Он самый, — обрадовался истопник. — Знаешь его?

Она помолчала. Полотенце медленно поехало у неё с плеча, и она его не поймала.

— Так он же помер. Лет восемь как.