Глава 5. «Не вернулись»

Конец октября. Первый день без связи.

За окном тянулось Боровое — ещё сонное, серое, в инее, — и Аня вела машину сквозь него легко, одной рукой, как ведут по знакомой улице, когда некуда спешить и впереди весь день и вся дорога. Рассвело недавно. Печки коптили над крышами прямо, без ветра, и в этой прямоте, в морозной утренней тишине было что-то почти праздничное — то ли от инея, то ли от того, что всё наконец кончилось и она едет домой.

Десять дней она ждала этой минуты и до последнего не верила, что минута придёт. Дом остался за спиной, разобранный, запертый, уже чужой, и коробки в багажнике мягко толкались на колее. Ключи она оставила Зое, перекинулась с ней через забор парой слов — и всё. Четыре часа по шоссе — и город, своя квартира, Кир по выходным, обычная жизнь, в которой нет ни погреба с мамиными банками, ни выстуженных комнат.

Думать дальше она не стала: на остановке у поворота к станции стояли люди. Не двое-трое, как ждут по утрам автобус до райцентра, — десяток, а то и больше, плотной кучкой, и стояли, не глядя на дорогу, не на часы, а друг на друга, тесно, переговариваясь. Старуха в пуховом платке держала соседку за рукав. Мужик в спецовке, спиной к Ане, разводил руками. Пар от дыхания висел над ними общим облачком.

Аня сбросила было ногу — спросить, не стряслось ли чего, не перекрыли ли дорогу, — и тут же убрала. Не её забота. Что бы там у них ни случилось с автобусом, у неё своя машина и полный бак, и через минуту посёлок останется в зеркале навсегда. Она прибавила скорости и прошла мимо. В зеркале кучка качнулась, кто-то обернулся на звук мотора — единственный звук на всю улицу, — но она уже глядела вперёд.

Переезд она пролетела не притормозив. Шлагбаум торчал поднятый, будка дежурного — тёмная, дверь распахнута, внутри никого, хотя там всегда кто-нибудь да сидел. Поездов и не слышно было — со вчерашнего вечера. Ну и хрен с ними.

За переездом дома пошли реже, разбежались огородами, картофельными полями в седой стерне — и оборвались разом, как обрывается всякий посёлок на краю леса. Тракт уходил в стену елей, серую и глухую. Аня выдохнула — длинно, до самого дна, будто выдыхала разом все эти десять дней, — и прибавила газу. Дорога ушла в лес.

Теперь по обе стороны тянулись одни тёмные ёлки в седых космах лишайника, и между ними мелькали прогалы, заваленные палым листом и бурой папоротниковой ветошью. Посёлок пропал за первым же поворотом — весь, разом, с инеем, толпой и пустой будкой. Аня сбавила. Не от тревоги — спешить вдруг расхотелось. Печка грела ноги, мотор без натуги тянул вперёд, стволы плыли за стеклом один за другим, и в кои-то веки ей было просто, бездумно хорошо.

Летом лес тут был никакой — сырой, комариный, она его и не замечала, проезжая. А зимой эта самая дорога делалась другой.

Вспомнилось само, от вида тяжёлых еловых лап за стеклом: как ехали здесь под Новый год, давно, совсем маленькой. Она сидела сзади, в колючем пальтишке, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считала ёлки, пока не сбивалась со счёта. Снег лежал на ветвях такими пластами, что гнул их книзу, к самой земле, и лес делался белый и ненастоящий — не лес, а сахарная декорация. Где-то с верхушки срывалась шапка снега и ухала вниз бесшумным взрывом, и освободившаяся ветка долго потом качалась вслед. Отец вёл медленно, фары выхватывали из темноты крутящуюся серебряную пыль, мать дремала у окна, и в машине пахло бензином, мандаринами из сумки и нагретой на печке шерстью варежек. Колёса мягко шуршали по укатанному снегу, дворники изредка сметали с лобового налипший снег, и под этот мерный шорох, в тепле, было так покойно, как покойно бывает только в детстве — на заднем сиденье, когда правит отец и можно ни о чём не думать, потому что взрослые знают дорогу. Тогда казалось, что едут в сказку и что сказка эта никогда не кончится.

Сказка кончилась, конечно. Дом, к которому они тогда ехали, она после возненавидела, сбежала из него при первой же возможности и потом годами возвращалась сюда как на повинность, считая дни до отъезда. И всё-таки лес ей соврать не давал. Лес был красивый. Что-то тёплое и совсем ненужное шевельнулось в ней — не то жалость, не то благодарность, непонятно к чему и за что. Не к посёлку же. К ёлкам, что ли?

Она усмехнулась про себя и не стала додумывать. Хорошо — и хорошо, чего там. Доедет до города — отоспится разом за все эти десять дней и за все двадцать лет.

Так она и ехала — на длинном пустом перегоне отдавшись дороге и теплу салона, думая о городе, — пока впереди, у обочины, из серой мглы не проступила машина.

Серая «десятка», носом к кювету, под углом, будто съезжала кому-то уступить да так и не выровнялась. Аня привычно сбросила, объезжая. Сломался кто-то, дело обычное: дотянули до леса, заглохли, бросили, пошли пешком или поймали попутку. Она и не вгляделась, скользнула взглядом и мимо. Только дверца со стороны водителя стояла настежь, и в салоне темнело брошенное тряпьё.

Вторая стояла через полминуты езды, тоже носом в кусты, тоже с распахнутой дверью. Аня объехала, на ходу подбирая объяснение — привычно, как все эти дни: бросили машину, ушли... а куда? В лес? Зачем человеку среди дороги лезть в чащу — за грибами, что ли? Да какие грибы в конце октября, по морозу. Не сходилось, и Аня бросила гадать. Только крепче сжала руль.

А третья развернулась поперёк всей полосы, носом к самому лесу, и Аня сбавила, протискиваясь по кромке обочины, чувствуя, как мягко вязнут колёса в подмёрзшей грязи. За третьей — четвёртая, пятая, дальше ещё, по обочинам, в кюветах, поперёк, — и у всех настежь двери. У всех. Это уже было не объяснить — ни грибами, ничем. Так не бросают сломавшуюся машину. Так бросают, когда выскакивают и бегут — не до ключей, не до дверей, не оглядываясь. Нога сама отпустила газ, и снизу, от живота, поднялся холод.

Авария, сказала себе Аня. Большая, цепью: гроза, гололёд, кто-то впереди встал, сзади влетели, и пошло. А где авария — там раненые, там нужна помощь. Эта мысль, привычная, рабочая, на секунду вернула ей твёрдость: есть беда — есть и порядок действий. Аня остановилась, выхватила телефон, набрала сто двенадцать.

Длинные гудки уходили в пустоту, один за другим. Она ждала, прижав трубку плечом, не сводя глаз с машин впереди: вот сейчас ответят, спросят, где, она скажет — трасса на город, лес за Боровым, авария, много машин, нужны спасатели. Гудок уходил за гудком. Сто двенадцать берут всегда, с первого, это служба, которая не спит никогда, — а тут никто не брал. Аня отняла телефон, глянула: три палочки сети, исправные. Вызов шёл. Просто на том конце никого не было.

Она сбросила, ткнула в браузер — забить «полиция Боровое», номер дежурной части, позвонить напрямую, людям, что тут, рядом, в посёлке. Колёсико покрутилось и стало. Страница не грузилась. И только тут Аня вспомнила, глупо, с опозданием: интернета нет. Не было все десять дней, не было и сейчас. Связь есть, а толку с неё — одно мёртвое колёсико на белом экране.

Аня сидела, держа в руке бесполезный телефон, и смотрела на машины. Полная сеть — и не докричаться ни до кого. Раз не дозвониться — надо глянуть самой. Вдруг там, в которой-нибудь, кто-то ещё остался: раненый, в шоке, не сумевший уйти. Так положено. По-человечески. Аня сунула телефон в карман и вышла.

Холод толкнулся в лицо, сухой и колкий, и она притворила дверь тихо, придержав, чтоб не хлопнуть, — сама не зная, перед кем осторожничает. Под подошвой хрустнул наледью асфальт, и в мёртвой тишине хруст вышел оглушительным. Аня замерла. За спиной ещё потрескивал, остывая, её мотор — единственный звук на всю дорогу. Лес стоял по обе стороны вплотную, чёрной стеной, и был так тих, так пуст — ни птицы, ни ветра в вершинах, — что не хотелось дышать. Она была тут одна. Открытая, тёплая, живая — посреди дороги, между чужих брошенных машин.

— Эй! — позвала она, и голос пропал в тишине, не отдавшись ничем. — Есть кто живой? Помощь нужна?

Никто не ответил. Аня пошла вдоль машин, заглядывая в каждую. Салоны стояли пустые, настежь. На торпеде одной лежал телефон, экраном вниз. В другой — термос в подстаканнике, на заднем сиденье свёрнутое одеяло. Дорожная мелочь, ничего особенного. Никто не паковался, не спасался, не бежал заранее — ехали люди в город по своим делам, пока с ними не случилось вот это.

А в третьей, на заднем сиденье, стояло детское кресло. Пустое. Ремень застёгнут — поверх пустоты, как застёгивают поверх ребёнка перед дорогой. Ребёнка не было. И где-то на самом краю мелькнул Кир — маленький, давным-давно вот так же пристёгнутый на заднем сиденье. Аня отвернулась.

Ни в одной — ни человека, ни крови, ни следа драки. Просто открытые двери да брошенные вещи, будто людей разом выдернули из машин, и не стало.

И на всём лежал иней. Аня тронула ладонью ближнее стекло: седое, в наледи — не утренней, свежей, как час назад на её капоте, а застарелой, копившейся не одну ночь. Палый лист намёрз на дворники. Эти машины стояли тут не ночь и не две — несколько дней. И значит, уже несколько дней единственная дорога из посёлка была вот такой, мёртвой, а никто не приехал, не убрал, не хватился. Некому было хватиться. Все, о ком в последние дни говорили вполголоса, — уехал да не звонит, задержался да пропал, — выезжали отсюда вот этой дорогой. Дорога тут одна. И вот они все — здесь.

Аня стояла у серой «десятки», у первой, и тут увидела то, чего из машины не разглядела. По дверце, по крылу, по крыше шли борозды. Глубокие, до самого металла, и краска завернулась по краям задиров. Стекло водительской двери выбито внутрь, осыпь на сиденье, и на осыпи серел иней. Аня смотрела, и привычная, услужливая мысль — что всему есть причина, что вот сейчас она её найдёт, назовёт, и станет легче, — эта мысль не шла. Зверь так не дерёт. Человек так не может. А борозды были — четыре в ряд, в железе.

Дальше по дороге, шагах в тридцати, на боку поперёк всей полосы, от кювета до кювета, лежала фура — распоротым тентом к лесу, и груз вывалился, рассыпался — раскисшие, втоптанные коробки. У Ани ёкнуло: фура, на боку, — там водитель, в кабине, может, придавлен, может, жив ещё. И она кинулась к ней бегом, оскальзываясь, мимо мёртвых машин, — добежала, ухватилась за обледенелое железо, подтянулась, заглянула в кабину сквозь разбитое звездой стекло. Пусто. Дверца сорвана с петель. По крыше, по борту шли те же следы — глубже, по железу борта. А по обе стороны фуры чернело болото, прихваченное у берега ледком. Ни объехать, ни обойти. Тупик.

И тогда, стоя у мёртвой фуры, в немом лесу, где не было ни звука, Аня поняла. Не подумала — поняла, сразу и целиком, как понимают, что обожглись, ещё прежде боли. Отсюда не выехал никто. Ни один. Дорога одна, и вся она, до самой трассы, наверное, вот такая — машины, машины, распахнутые двери, борозды в железе и ни одного человека. Те, кто уезжал, кому она ещё вчера завидовала — выбрался, повезло, — доехали вот до сих пор. А она катила следом. Только что, на той же лёгкости, чуть не напевая про себя, она ехала туда же, куда уехали они все.

Тому холоду, которому она всю ночь не находила имени, нашлось наконец имя. Кругом был не фильм и не страшная сказка: мёрзлый асфальт, пустое детское кресло, борозды в железе, опрокинутая фура — и тишина, огромная, сомкнувшаяся вокруг наглухо. Дальше не прошёл никто. И она не пройдёт.

Сколько Аня так простояла, она не помнила. А потом — разом, будто очнулась, — до неё дошло, где она стоит. Одна. Посреди дороги, посреди леса, в котором только что, у неё на глазах, что-то разорвало железо и вышибло стёкла. И всё это время — пока она звонила, тыкала в браузер, окликала, лезла на фуру, заглядывала в кабину, разбиралась, — всё это время она стояла тут, на открытом, спиной к чёрной чаще, беспечная, как те, кто бросил здесь свои машины и пошёл за помощью. Лес начинался в трёх шагах — чёрный, глухой, неподвижный, — и из его глубины на неё не смотрел никто. И оттого, что никто, оттого что в этой черноте могло быть что угодно и не разглядеть было ничего, по спине до самой шеи продрало холодом. Бежать. Немедленно. К машине.

Аня попятилась — медленно, не отводя глаз от деревьев. Потом не выдержала: повернулась и кинулась к машине. Десять шагов по мёрзлому асфальту, мимо чёрных пустых салонов — и эти десять шагов вышли длиннее всей той дороги, что она собиралась проехать. Спиной, лопатками, затылком она ждала, что вот сейчас сзади, от фуры, от леса, что-то…

Ничего. Она добежала, рванула дверь, ввалилась внутрь, захлопнула за собой.

Ткнула кнопку — замки щёлкнули по всем дверям разом, и от этого жалкого щелчка стало на каплю легче, хотя Аня и понимала, что толку с тех замков против такого — чуть. Руки ходили ходуном. Она сунула ключ мимо скважины, попала со второго раза, провернула — мотор схватился, взвыл на холодную, — и она вцепилась в руль обеими руками так сильно, что пальцы побелели.

Теперь развернуться. Дорога в две полосы, по краям болото, спереди поперёк фура, сзади — мёртвые машины. Места не было, и Аня разворачивалась рывками: вперёд до самых машин, назад до кромки кювета, где заднее колесо тут же поползло, прокрутилось в ледяной жиже, поймало, выгребло. Вперёд, выкручивая руль до упора. Назад. Каждый раз, как колесо срывалось в раскисшую обочину, внутри обрывалось: завязну — останусь тут, как они. На третьем рывке машина встала поперёк, ткнулась бампером в подлесок — и развернулась, встала носом туда, откуда приехала. К посёлку.

Аня вдавила газ в пол.

Лес полетел назад — те же ёлки, те же прогалы в инее, — только час назад она неслась сквозь них к свободе, а теперь удирала что есть мочи обратно, в плен. Стрелка лезла вверх, мёртвые машины мелькали мимо одна за другой, теперь по правую руку, в обратном порядке, — и каждая отзывалась в ней коротким холодным толчком: были люди, ехали домой, радовались. Доехали досюда.

Час назад впереди был город. Квартира, Кир, работа, вся её прежняя жизнь, к которой она рвалась десять дней, — и ничто её не держало. Теперь впереди был посёлок. Тот самый, из которого она сбежала в восемнадцать и который двадцать лет терпеть не могла, — и он сделался единственным местом на земле, где были люди, где была жизнь. А туда, наружу, к Киру, к нормальной жизни, — ходу не было. Дорога туда кончалась перевёрнутой фурой и тем, что распороло железо.

Кир.

Сын, там, за лесом, в городе, до которого четыре часа — четыре часа, которых больше нет. Вчера она звонила ему весь вечер, гудки, гудки, и злилась, дура, на телефон, на игру его, на наушники в ушах. Те же гудки, что минуту назад в сто двенадцать. В пустоту.

А если это были не наушники?

Рука сама дёрнулась к карману — позвонить, сейчас, услышать «ма», полусонное, живое, — и застыла на полпути. Она же только что слушала эти гудки. Наберёт его — будет то же. Не дозвониться. И не доехать. С какой стороны теперь дотянуться до Кира, она не знала. Ни голосом, ни руками. Никак.

Впереди, за поредевшим лесом, проступили первые крыши — серые, дымные, живые. Аня неслась к ним так же отчаянно, как все эти дни рвалась прочь. Выхода из посёлка не было. Был только сам посёлок — горстка тёплых живых домов, обложенных со всех сторон лесом, из которого не возвращаются. И Аня гнала к нему, к единственному, что осталось, — туда, откуда бежала всю жизнь.