ДО-02. «Прощание, которого не было»

Кухня пахла так, как пахла всегда. И шумела так, как шумела всегда.

Это было первое, что зацепилось, ещё в коридоре: запах горячего лука — и крик. Мать у плиты что-то кричала Соне про лавровый лист. Соня от стола кричала в ответ. Тарас пытался влезть в их перепалку с какой-то семилетней мудростью, никто его не слушал. Никто не услышал и того, как Нат открыла дверь.

Нат стянула ботинки — мокрые от снега, ещё не успевшего стать водой, — и поставила на резиновую подставку у стены. Ту самую, что мать держала там сорок лет. За эти сорок лет ботинки всех, кто когда-либо жил в этом доме, оставляли на ней свои тёмные кольца.

Пальто на крюк под полкой с шапками. Шарф сверху. От пальто ещё шёл собственный запах — холодный, виннипегский мартовский, с резиной самолётного кресла и слабым следом аэропортового кофе. Чужой запах в коридоре дома, где пахло всем остальным.

— ...я тебе говорю, лавровый лист в самом конце!

— Мама, я двадцать лет варю борщ, я знаю, когда лавровый лист!

— А почему он у тебя горький?

— Он у меня НЕ горький!

— Горький.

— У ТЕБЯ горький.

Нат улыбнулась. Той улыбкой, которая выползает сама, когда возвращаешься в дом, где ничего не меняется. Прошла в кухню.

Половицы скрипнули в трёх местах: у порога, у двери в гостиную, у самой плиты — там, где сорок лет стояла правая нога матери. Мать стояла там и сейчас. Спиной. В старой тёмно-зелёной кофте с латкой на левом локте, седые волосы в узле на затылке, шпильки воткнуты вкось. В правой руке — деревянная ложка. Ею она помешивала борщ и одновременно тыкала в Сонину сторону, как указкой.

— Здорова, мам.

Мать обернулась на полсекунды.

— Сядь, Натуся. Скоро.

И тут же — снова к Соне, через плечо:

— ...и я тебе говорю: твоя свекровь варила не борщ, а помои. Прости, Господи.

— Ма. Она умерла четыре года назад. Можно её отпустить.

— Помои.

Мать вернулась к кастрюле. Деревянная ложка снова легла в специально вырезанную бороздку на ободе — мать сама сделала эту бороздку ножом, давно, ещё до того, как Нат родилась, чтобы ложка не падала в горячее. Маленькое инженерное решение, изобретённое женщиной, которая никогда не училась инженерии. Нат смотрела на эту бороздку, наверное, в тысячный раз в жизни, и впервые подумала: вот откуда у меня это. От матери, которая вырезала бороздку для ложки.

Соня сидела за столом — в свитере, который Нат помнила с детства, в шерстяных носках с дыркой на большом пальце. Перед ней стояли три открытые стеклянные банки: огурцы, помидоры, и что-то прозрачно-янтарное в третьей — может, мочёные яблоки, мать их любила.

— Привет, — сказала Соня. — Я подняла банки из подвала. Теперь живу под маминым присмотром.

— Я не присматриваю. Я учу.

— Ты не учишь. Ты комментируешь.

— Это одно и то же.

— Нет, не одно и то же.

Соня закатила глаза. Передвинула банку с огурцами к Нат.

— Видишь, с чем я живу.

— Я ВСЁ слышу! — мать через плечо.

— Мам, ты в двух шагах. Конечно слышишь.

Мать что-то фыркнула в кастрюлю.

Нат села. Стол был тот же, что всегда: длинный, массивный, дубовый, с двумя тёмными пятнами от воды у дальнего края — от чашек, которые мать когда-то поставила, не подложив салфетки, и о которых жалела следующие двадцать лет. Скатерть клеёнчатая, выцветшая, с узором в мелкий красный цветок — Нат помнила её ещё девочкой.

В углу, у окна, на старом высоком стуле сидел Тарас — Сонин младший, семь лет, светловолосый, серьёзный. Перед ним лежал большой неровно оторванный лист бумаги — может быть, от обоев, которые мать держала в чулане «на случай если», — и один синий карандаш. На листе шла длинная изогнутая линия, от неё в стороны отходили коротенькие штрихи. Сначала Нат показалось — змея. Потом — дорога. Через полминуты она поняла: это птица в полёте, видимая сверху.

— Привет, Тарас.

Тарас не поднял головы. Сёрпнул из своей чашки и сказал что-то синему карандашу.

— И правильно делает, — мать от плиты, не оборачиваясь. — Со своими здороваться незачем. На то они и свои.

Помешала борщ. Что-то у неё, видимо, дёрнулось — память.

— Это ваш отец, будь ему жизнь не ладна, всё требовал. «Доброе утро». «Добрый вееечер». — Мать произнесла второе с растянутым «е», точно передразнивая того, кого здесь не было сорок лет. — Тьфу.

— Аминь, — Соня от стола.

Сонина старшая — Аня, десять лет, темноволосая, в мать лицом и манерой держаться — вошла из коридора с книгой. Кивнула Нат коротко, как взрослые кивают взрослым. Села напротив брата. Открыла книгу на середине.

— А ты здороваешься? — спросила Нат.

— Я кивнула, — сказала Аня, не отрываясь от страницы.

— Это считается?

— Считается.

Книга была «Маленький принц» по-украински, в потрёпанной бордовой обложке с лисом и звездой, выцветшей до розового на корешке. Эта самая книга стояла у матери на полке у окна сколько Нат себя помнила, ещё с дедовых времён. Нат сама её читала ровно в этом возрасте, в десять лет. Может быть, на этом самом стуле. Может быть, в этом самом свете лампы — жёлтом, тёплом, идущем из-под старого зелёного абажура, который мать никогда не меняла.

Нат помнила одну фразу из этой книги, где-то посередине: «Найголовнішого не побачиш очима». Десятилетняя Нат прочитала её и не поняла, закрыла книгу и пошла во двор кататься на велосипеде. Больше никогда «Маленького принца» не открывала. Аня сейчас была примерно на той же странице. Нат не стала ей говорить.

— Что готовишь, мам?

— Борщ. Капустные пироги. Вареники с картошкой. Настоящую еду. Не ту химию, которой вас там кормят.

— Что, и пироги? Я ж на одну ночь.

— Поэтому и пироги. И вареники. Чтобы хоть раз ты поела по-человечески.

— Я и так ем по-человечески.

— Ты ешь куриную грудку с салатом, — сказала Соня от своих банок. — Это не еда. Это диагноз.

— Это здоровая еда.

— Это здоровая печаль. — Соня щёлкнула крышкой. — А вот борщ — еда.

— Худая, — мать, не оборачиваясь. — У тебя ключицы выпирают.

— Не выпирают.

— Выпирают. Соня, скажи ей.

Соня подмигнула Нат.

— Выпирают.

— Это неправда, мам. Я в той же форме, что три года назад. Мышечная масса контролируется тренировочным графиком NASA до граммов.

— До граммов. — Мать фыркнула в кастрюлю. — В моём доме никто никогда не считал мясо граммами. Мясо едят, а не считают.

— Аминь. — Соня подвинула банку к краю стола. — Кстати, ма. Я не ставлю под сомнение твою кулинарную власть, но, может, я всё-таки помогу с пирогами?

— Не лезь.

— Я двадцать лет лезу.

— И двадцать лет не туда. Сядь, Натуся. Сиди. Скоро.

* * *

Сели через четверть часа.

Мать собирала на стол, не переставая отмахиваться от Сони. Соня не переставала комментировать. Сначала хлеб — каравай, который мать сама пекла утром, ещё тёплый, накрытый кухонным полотенцем в красную клетку.

— Хлеб горячий, не лезь руками.

— Я не лезу.

— Лезешь.

— Я даже не двигаюсь, ма.

Потом сметана в маленькой керамической миске с щербинкой на ободе — та же миска, что Нат помнила с восьми лет, и щербинка точно та же. Потом масло. Потом солёные огурцы из одной из Сониных банок. Потом сало, нарезанное тонкими, почти прозрачными ломтиками с проступающими розовыми прослойками.

— Сала много, мама.

— Натуся съест.

— Не съест, мам, у неё там в Хьюстоне диета.

— У Натуси нет диеты, у Натуси есть шкаф, в котором стоит куриная грудка. Это не диета. Это идиотизм.

— Мама.

— Что? Я не права?

— Никогда. Я просто говорю, что нельзя называть свою дочь идиоткой.

— Я не называю её идиоткой. Я называю её еду идиотизмом.

— Это разные вещи.

— Совершенно. Моя дочь — космонавт. Единственная из нас всех, кто чего-то стоит.

— Спасибо, мам. — Соня не подняла глаз от банки.

— Я не про тебя.

— Я заметила.

Только после всего этого появился борщ. В большой эмалированной супнице с синим ободом, тяжёлой, которую мать несла обеими руками. Пар из-под крышки шёл такой густой, что на секунду заволок ей лицо.

Поставила супницу в центр стола. Сняла крышку. Сняла полотенце с хлеба. Села.

— Едим.

Это было всё, что мать говорила перед едой. Никаких молитв — мать была православной по записи и неверующей по жизни. Никаких «приятного аппетита». «Едим». Команда. Как «вольно».

Соня протянула руку к черпаку, налила Тарасу первой — без спроса, потому что Тарас был младший и медленный, и если ему не налить, он будет сидеть и смотреть. Потом Ане. Потом матери. Потом себе. Потом Нат.

— Свёклу не хочу, — сказал Тарас.

— А ты съешь, — Соня.

— Я не люблю свёклу.

— Свёкла — это половина борща. Что значит «не люблю»?

— Я люблю борщ без свёклы.

— Это не борщ.

— Это вкусный борщ.

— Это бульон.

— Тарас, — сказала мать через стол, — ешь, как ел всю жизнь, и не выдумывай.

Тарас вздохнул семилетним вздохом и зачерпнул борщ ложкой. Со свёклой. С громким «сёрп».

Аня закатила глаза, не отрываясь от книги.

— Аня, — Нат через стол, — что читаешь?

Аня подняла глаза от книги — тёмные, серьёзные, в Соню. Минуту смотрела на Нат, оценивая, стоит ли отвечать.

— «Маленький принц», — сказала. — Я уже почти до конца.

— И как тебе?

— Грустно.

Это было всё. Аня вернулась к своей тарелке и к своей книге.

Нат смотрела на свою тарелку: тёмно-красный, почти бордовый, с островками капусты и свёклы, с пятном сметаны, которое мать вложила сверху, не спрашивая. Точно такой же борщ, как сорок лет назад, как тридцать, как двадцать, как пять. Она уже знала вкус до первой ложки.

Первая ложка.

Нат держала её во рту секунду дольше, чем надо было — пока вкус не разложился на слои.

Сначала сверху — сметана, прохладная, чуть кисловатая, с тем особым привкусом, который у домашней сметаны бывает и которого никогда не бывает у магазинной. Под сметаной — горячий бульон, мясной, плотный, с длинным послевкусием от мяса, тушёного по четыре часа на медленном огне.

Под бульоном — свёкла, сладкая и землистая одновременно. Под свёклой — кислота от квашеной капусты. Под кислотой — давленый чеснок, который мать клала в самом конце.

И где-то совсем глубоко — что-то ещё, чего Нат не могла назвать. Мать никогда не давала рецепт. Отвечала «по вкусу».

— Ну? — спросила мать через стол.

— Лучше, чем у свекрови Сони.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛА.

— Натусь, ты предательница, — сказала Соня и налила себе ещё.

Нат улыбнулась. Зачерпнула вторую ложку.

Соня с матерью продолжили — теперь про соль. Мать ломала хлеб пальцами на мелкие куски и посыпала солью прямо в тарелку. Мать всегда добавляла соль, что бы ни приготовила.

— Ма, опять соль.

— Я добавляю по своему вкусу.

— Ты добавляешь соль во всё.

— Потому что я знаю, что вкусно.