— Первая передача — час сорок шесть по нашему. Последняя — четыре одиннадцать.

— То есть она передавала больше двух часов и никто не отвечал.

— Никто, Кэтрин.

— Хьюстон бы услышал.

— Хьюстон бы услышал. Ты сама знаешь.

Это была одна из тех фраз, которая в обычный день означала бы продолжение разговора, а сегодня означала остановку. «Ты сама знаешь» — Нат говорила это так, как говорят, когда не хотят озвучивать вывод.

Кэтрин перевела взгляд на Юна. Юн уже стоял рядом — поднялся с кресла, пока она говорила, и встал в полушаге, не вторгаясь в её пространство, но и не оставляя её одну. Карандаш он оставил на блокноте. Длинные пальцы его правой руки лежали вдоль шва штанины — неподвижно.

— Нат, — сказала Кэтрин в микрофон. — Где Мигель?

— Здесь. Дать ему?

— Дай.

Шорох — Нат передала наушник. Долгая пауза, в которой Кэтрин услышала, как кто-то в Orion дышит ближе к микрофону, и потом голос — тихий, ровный, с мягким «р», который Кэтрин всегда узнавала в Мигеле даже по двум слогам:

— Командир.

— Мигель, ты слушал эфир ночью.

— Sí.

— Что ты слышал, чего не записала Нат?

Долгая пауза. Пауза в стиле Мигеля — не той, в которой человек думает, что сказать, а той, в которой человек думает, нужно ли говорить это вообще.

— Я слышал, как кто-то молился, — сказал Мигель наконец. — На арабском. Я не понимаю арабский, но молитва — это молитва, я узнаю по ритму. Он повторял одну фразу. Не аят, не суру. Одну и ту же фразу. Я не знаю, какие слова, но я думаю, что это было шахада. Когда мусульманин говорит шахаду перед смертью, это значит, что он готов уйти.

Кэтрин молчала.

— Командир, — добавил Мигель ещё тише, — он не плакал. Он говорил спокойно. Это хуже.

Кэтрин поймала себя на том, что держит микрофон слишком крепко — пальцы белели у костяшек. Разжала. Перевела взгляд на свои руки и заметила, что они почти не дрожат — почти. Хорошо.

— Где?

— Я не знаю. Частота гражданская, ВЧ, у нас в Orion антенна слабая, я не смог запеленговать. Он замолчал в три двадцать восемь.

— Спасибо, Мигель.

— Командир.

— Да.

— Я молюсь за вас.

Кэтрин не ответила сразу. Слова у неё были — протокольные, благодарственные, она могла произнести их с закрытыми глазами. Но не хотела.

— Спасибо, Мигель, — сказала она наконец.

Шорох — Мигель передал микрофон обратно. Нат:

— Я тут.

— Нат, мы остаёмся на сеансе через два часа. Если что-то поймаете, на любой частоте, любого качества, связывайтесь немедленно, не ждите расписания. Я и Юн — то же самое для вас.

— Принято, Кэтрин. — Пауза. — Кэтрин.

— Да.

— Я не верю в солнечную бурю.

— Я знаю.

— Окей.

Щелчок — Нат отпустила тангенту. Канал не закрылся. Несколько секунд Кэтрин слышала фоновое гудение Orion, чьё-то дыхание — не понять, чьё, — и где-то на грани слышимости знакомый ритмичный шорох. Чётки в руках Мигеля. Не молитва — просто перебирание, ритм.

Канал закрылся.

* * *

Юн пошёл спать в одиннадцать — Кэтрин его отправила.

Не уговорила, не предложила: приказала. Юн посмотрел на неё через очки, секунду молчал, потом коротко кивнул и поднялся. Не возразил. В обычный день Юн возразил бы — у него на колене лежал блокнот с шестью строками, а в пальцах карандаш, и это значило, что Юн считал себя на работе. Сегодня он ничего не сказал.

— Три часа, — сказала ему Кэтрин вслед. — Не больше, не меньше. Я разбужу.

— Принято.

Шаги по лестнице — мягкие, лунные, почти неслышные, — и тишина. Звонкий щелчок наверху, когда Юн застегнул спальник. Потом — ничего.

Кэтрин осталась одна на нижней палубе.

Подвинула стул к коммуникационной панели. Села. Не положила ладони на колени, как делала обычно в долгих сеансах ожидания, — положила на стол, рядом с пультом, ладонями вниз, чтобы видеть пальцы. Так пальцы было видно, и она могла следить, начнут ли они дрожать. Пока не начинали.

Включила приёмник. Не S-band, не Ka-band, а гражданские диапазоны, на которых ночью ловил Юн. На каждой частоте белый шум, ровный, без модуляций. Кэтрин переключала каналы по одному, держала по тридцать секунд, переключала дальше. Систематически. Как Юн считал бы — она искала.

Семнадцать минут — ничего. Двадцать восемь — ничего. Сорок две — ничего, даже фоновых трещин, которые иногда давала межпланетная плазма. Тишина была чистой. Тишина была неестественной.

В одиннадцать пятьдесят одну Кэтрин включила частоту 14 300 килогерц, международный аварийный канал, и услышала щелчок. Не помеха. Не разряд. Чёткий, технический щелчок переключения тангенты на чьём-то передатчике. И сразу за ним — голос.

Английский. Женский. Без акцента, тот английский, на котором говорят в эфире международных миссий, нейтральный, отшлифованный годами тренировок. Кэтрин узнала регистр: космонавт. Не с земли — с орбиты.

— Хьюстон, это МКС, командир Винтерс. Хьюстон, как слышите?

Пауза. Три секунды.

— Годдард, это МКС, командир Винтерс. Годдард, как слышите?

Пауза. Три секунды.

— JPL, это МКС, командир Винтерс. JPL, как слышите?

Пауза.

— Любой центр управления, который слышит эту передачу. Это МКС. Командир Винтерс. Прошу подтверждение приёма.

Кэтрин нажала тангенту своей панели — машинально, рефлексом, тем рефлексом, который у командира работает быстрее мысли.

— МКС, это «Артемида-V», поверхность Луны. Командир Уоллес. Слышу вас чисто, приём.

Отпустила тангенту. Ждала.

Голос с МКС продолжал — ровный, профессиональный, не остановился. Не услышал её. Кэтрин поняла это сразу: канал односторонний — она передала на S-band, а Винтерс вещала на гражданской ВЧ-частоте. Разные диапазоны. Винтерс говорила в пустоту, и Кэтрин слышала её как читают перехваченное письмо.

— Время передачи — двадцать три ноль пять UTC. С момента последней связи с центром управления прошло шестнадцать часов восемнадцать минут. — Голос Винтерс был ровным, но Кэтрин слышала под этой ровностью то, что уже сегодня слышала у Нат: человек заставлял голос быть ровным. — Передаю отчёт открытым текстом, поскольку штатные каналы не отвечают.

Кэтрин пересчитала. Двадцать три ноль пять по Гринвичу — сорок шесть минут назад. Передача шла на автоповторе.

— Экипаж семь человек, состояние — стабильное. Системы корабля — норма. Продукты — на сорок два дня без рациона, на восемьдесят четыре — с половинным. Топливо для возвратного аппарата — норма.

Пауза.

— Атмосферные наблюдения с купола. — Винтерс сделала вдох, и в этом вдохе было больше, чем во всём предыдущем абзаце. — На дневной стороне — глобальная коричневая дымка, наиболее плотная над тропиками, постепенно расходится к полюсам. Альбедо повышено. Отдельные локальные зоны без дымки наблюдаются над южным океаном.

— На ночной стороне.

Пауза. Долгая.

— На ночной стороне отсутствует значительная часть огней городов. Северная Америка — первая. Восточное побережье ушло в темноту в первые часы после события. Сейчас — от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса — почти сплошная тьма. Единичные очаги свечения, большинство — пожары, не электрические. Европа — Берлин, Варшава, Минск ушли в сумерки и не загорелись. По центральной и северной Европе процесс начался около семнадцать ноль ноль UTC. Восточная Азия — частично, продолжает уходить в темноту. Я наблюдаю этот процесс через купол в реальном времени.

Кэтрин сидела совершенно неподвижно. Пальцы на столе — неподвижны.

— Я не знаю, что это означает. Я знаю только, что огни уходят. Это не отключение электросети — отключения сети мы видели раньше, они выглядят иначе. Это уход. Огни не возвращаются.

— Над всей территорией северного полушария наблюдаются аномальные атмосферные сияния. Цвет — не зелёный. Красно-оранжевый, частично белый. Сияния стационарны, не движутся, идут не от полюсов, а распространены по всей широте. Это не нормальные полярные сияния. Это что-то другое.

— Если кто-то слышит эту передачу — поверхность, орбита, любой объект в пределах системы Земля-Луна — пожалуйста, отзовитесь. Командир Винтерс, МКС, конец передачи.

Щелчок. И тишина.

Кэтрин медленно отняла руку от тангенты. Пальцы по-прежнему не дрожали. Это был не контроль — это было то странное состояние, в котором тело отказывается реагировать, потому что мозг ещё не успел разрешить ему. Где-то на глубине, в области, которая у командиров никогда не выходит наружу при подчинённых, у Кэтрин сжались челюсти — но это была не паника, не страх. Это было узнавание. Тот самый момент, когда длинная цепочка маленьких сигналов наконец складывается в одну картинку, и картинка — не та, на которую ты надеялся.

Она перевела взгляд на лестницу. Вверху, на верхней палубе, было тихо. Юн спал.

Кэтрин посмотрела на часы. Одиннадцать пятьдесят шесть.

Решила: разбудит в два, как договорились. Не раньше. Юну нужно спать.

Сама осталась у пульта, включила запись приёмника на все доступные диапазоны, и стала ждать следующего сигнала. Любого.

Сорок семь минут.

За эти сорок семь минут она не пошевелилась, кроме как один раз — встала, подошла к раковине-фонтанчику в углу нижней палубы, набрала воды в пластиковый стакан Юна (своего у неё под рукой не оказалось, а наверх идти не хотелось), вернулась, поставила стакан рядом с локтем, не выпила. Эфир шипел. Кэтрин переключала диапазоны раз в две минуты — выработала себе ритм, как метроном, чтобы не спешить и не тормозить. Каждый щелчок переключателя был маленьким актом надежды и маленьким актом её опровержения, и Кэтрин делала их методично, как делают то, что должно быть сделано, а не то, что хочется делать.

В голове крутилось то, что сказала Винтерс. Не слова — образ. Огни уходят, и не возвращаются. Восточная половина Северной Америки. Хьюстон попадал в эту зону. В Техасе сейчас вечер, ужин — Лили делает уроки за столом, Дэвид режет что-то на кухне. Или —

Кэтрин смотрела на зелёный индикатор передатчика и видела не индикатор, а карту с подсветкой ночных огней, ту самую, которую им показывали в Аннаполисе на лекциях по навигации. Точка, которая раньше была Хьюстоном, на этой карте сейчас была чёрной.

Поймала мысль, отрезала. Вернулась к индикатору. Зелёный. Передатчик работал. Этого было достаточно — на сейчас, на эту минуту, на этот вдох.

В двенадцать сорок три по лестнице раздались шаги. Не тяжёлые — Юн никогда не ходил тяжело, — но не лёгкие, как обычно. Кэтрин обернулась.

Юн стоял у нижней ступени. В руке — планшет, светящийся в полусумраке нижней палубы голубоватым прямоугольником. Очки чуть съехали, волосы примяты с одной стороны — он не спал толком, или спал плохо. На лице — то выражение, которое у Юна означало «я что-то нашёл, и это что-то я не хотел бы тебе показывать».

— Я не разбудила тебя, — сказала Кэтрин.

— Я не спал. Я работал на планшете, наверху.

Кэтрин хотела сказать что-то про три часа. Не сказала. Не сейчас.

Подошёл. Положил планшет на стол перед ней — экраном вверх. На экране — снимок Земли с лунной поверхности, сделанный их собственной обсерваторной камерой, установленной снаружи модуля для научных наблюдений. Кэтрин пользовалась этой камерой два раза в день, по расписанию, для рутинных снимков. Юн, видимо, прогнал последний снимок через какой-то фильтр — потому что цвета на изображении были усилены, контраст вытащен, и то, что обычно было голубым диском с белыми облаками, теперь выглядело иначе.

Сначала Кэтрин увидела общее. Земля по-прежнему была на привычном месте — низко, на севере, над дальней линией камней, край диска едва выступающий, как и всегда отсюда, с южного полюса. Но цвет диска был неправильный. Не голубой — тускло-серо-голубой, с коричневым налётом по экватору, как будто кто-то добавил в воду каплю чая. Облака — не белые, а грязно-белые, с желтоватым подтоном. Контраст между сушей и океаном — размыт.

Потом она увидела детали. Глаза цеплялись за них по одной, как пальцы цепляются за выступы скалы при подъёме.

Тихий океан — почти чистый, но над ним лежала тонкая дымка, какой не было утром, когда Кэтрин сделала рутинный снимок в восемь ноль ноль.

Африканский край — буро-оранжевый, как будто над всем континентом висел дым. Это был не дым. Это была атмосфера.

Антарктида — белая, как обычно, но вокруг неё — кольцо чего-то мутного, как пар над кипящей кастрюлей.

И на ночной стороне — там, где раньше, на каждом снимке без исключения, Кэтрин видела россыпи огней крупных городов, тонкие точечные созвездия, по которым можно было прочитать карту цивилизации на ладони, — теперь шли широкие полосы свечения. Не точки. Полосы. Красно-оранжевые, неподвижные, расположенные не на полюсах, а пересекающие всю северную половину диска от края до края, как мазки краски на стекле.

Кэтрин смотрела долго. Считала полосы — три, четыре, не сосчитать, они переходили одна в другую. Искала глазом точки, которые должны были быть городами. Нашла одну — где-то над южной Африкой, может быть, Йоханнесбург. Одну. На целый диск планеты.

Юн поправил очки.

— Аномальные сияния, — сказал он негромко. — Северное полушарие. Вся ночная сторона.

Кэтрин молчала. Смотрела на экран.

— Это не солнечная буря.