Глава 4
Слепые

7 ноября 1916 года. Лондон.

Часы на каминной полке пробили шесть раз и замолчали. Джеллико не двинулся.

Он проснулся от боли в груди минут десять назад, может больше, — в темноте трудно было сказать точно, — и лежал теперь на правом боку, как всегда при таких пробуждениях, потому что на правом боку пуля в левом лёгком меньше мешала дышать.

Сегодня, седьмого ноября тысяча девятьсот шестнадцатого, на четвёртом этаже Адмиралтейской арки — в комнате, которую он занимал восьмую ночь подряд между консультациями в Кабинете, — боль пришла раньше обычного и глубже.

Он попробовал вдохнуть полной грудью. Лёгкое откликнулось острой узкой болью. Он выдохнул. Подождал. Вдохнул ещё раз, мельче. Сошло на ноющее; это можно было терпеть.

Над каминной полкой темнел прямоугольник окна. За стеклом — плотный лондонский туман, серый, неподвижный, отделённый от комнаты только узкой полосой утреннего света, который, впрочем, за эти десять минут не прибавился. Пахло остывшим углём в камине и слабо — сосновым мылом, которым горничная вчера днём протёрла пол.

Кто-то постучал в дверь.

Нет, не «кто-то».

Эллиот, флаг-лейтенант, ездивший с ним в Лондон и за восемь дней выучивший, что адмирал просыпается в шесть, бреется в полседьмого, в семь пьёт чай, а утреннюю почту начинает разбирать в четверть восьмого.

— Сэр?

Голос через дверь тихий, не настойчивый.

— Войдите, Эллиот.

Эллиот вошёл. В правой руке — кожаный футляр с ампулой, в левой — шприц, завёрнутый в стерильную марлю. Не спросил, нужно ли; в Скапе спросили бы, в Лондоне это лишнее.

Джеллико кивнул.

Эллиот сел на край кровати — он позволял ему это только при уколе — взял левую руку адмирала выше локтя, там, где вена уже много лет не сопротивлялась игле. Укол прошёл ровно. Эллиот прижал марлю, подождал пять секунд, убрал.

— Благодарю, Эллиот. Чай через двадцать минут.

— Да, сэр.

Эллиот вышел. Дверь закрылась мягко.

Джеллико остался лежать. Через две минуты морфий начал работать — не убирал боль, но отодвигал её на полметра; в таком состоянии он мог встать, одеться, спуститься к столу, и ни лакей, ни дежурный, ни — позже — Хэнки с его аккуратным быстрым взглядом не заметили бы, что утро началось с ампулы. Это тоже входило в расчёт: Хэнки записывал всё, включая то, что ему не поручали записывать.

Он сел. Подождал минуту. Встал.

У окна открыл форточку на четверть — застойный воздух давил сильнее ноябрьского. Туман полез в комнату холодной волной, принёс запах Темзы и извозчичьего навоза с Трафальгарской площади, и дышать стало чуть легче. Но в самом холоде, дошедшем до лёгкого, было что-то ещё — не дым, не влага, не железо. Что-то такое, чего у лондонского воздуха в ноябре раньше не было; за три недели, что оно там было, Джеллико так и не подобрал слово для этого запаха. Из тумана прорисовывалась Адмиралтейская арка, за которой ждал его дневной маршрут: Адмиралтейство, Рипли-билдинг, Room 40, обед в клубе, Даунинг-стрит, вечер.

Он побрился, надел повседневную форму — двубортный синий китель без галунов, тёмные штаны, сапоги, — оглядел себя в зеркале. Лицо то же, что вчера и позавчера: длинный нос, серые глаза, седеющие усы, чуть более бледная кожа с левой стороны. Через час пройдёт. Он надел пенсне, поправил шнурок и спустился этажом ниже.

Столовая при апартаменте была маленькая: стол на троих, четвёртый уже теснился, одно окно на Молл, буфет красного дерева, в буфете — серебро, оставленное здесь с тех времён, когда здесь ещё жил Баттенберг. Гриффитса в Лондоне не было — тот оставался на «Iron Duke»; тут Джеллико обслуживал штатный флотский лакей, мужчина средних лет с шотландской фамилией, которую адмирал за два визита так и не запомнил. Чайник, овсянка, тост, мармелад, апельсиновый джем — последний на неделю в городе, вчера купили три банки на всякий случай, джем с Севильи в ноябре шестнадцатого года — редкость. Лакей поставил поднос и отошёл к двери.

Завтракали не разговаривая. В Лондоне Джеллико завтракал один, и это тоже было удобно.

Он открыл утреннюю почту.

Первая папка — сводки с трёх баз Гранд-Флита, переданные по проводу в пять утра. Скапа-Флоу: туман, ветер четыре балла зюйд-вест, «Iron Duke» на бочке номер один, экипаж в норме, «Audacious» на угольной; Розайт, где стоит Битти с линейными крейсерами: то же, плюс одна авария на «Princess Royal» — перегорела проводка в кормовом зарядном погребе, не критично, механики заняты; Портсмут: полный штаб на месте, «Queen Elizabeth» на ремонте, ход работ по графику. Он прочёл каждую строку, ничего не отметил пером.

Вторая папка — западный эфир. Страница скверная. Амстердам — обычные сводки, Копенгаген — обычные, Стокгольм — обычные. Париж — пусто. Шербур — пусто. Гавр — пусто. Брест — одна депеша, датированная вчерашним числом, семнадцать сорок две, на английском, через французского военно-морского атташе: «Подтверждаем установленный радиообмен. Ничего нового по 2-й флотилии. Продолжаем наблюдение.» Подпись — капитан 2-го ранга, имя — Монье.

Ни одно слово не поясняло, что такое «установленный радиообмен» и что такое «2-я флотилия»; если бы не новая дата в верхнем углу, можно было бы подумать, что это та же телеграмма, подписанная ещё в конце октября. Джеллико знал эту подпись третью неделю. Монье писал тем же форматом, тем же нажимом и тем же молчанием между строк; похоже, больше на тот берег пролива писать было некому, и капитан Монье в Бресте брал на себя обязанность телеграфировать в пустоту через британского военно-морского атташе, чтобы хоть кто-то знал, что в Бресте ещё есть человек с радиостанцией.

Он закрыл папку.

Третья — внутренняя. Протокол вчерашнего заседания Военного Кабинета. Первые две страницы — сводки по Сомме с двадцатого: поступления в госпитали южного побережья, запрос Хардкастла об увеличении штата Нетли, санитарные поезда Дувр—Лондон. Цифры Джеллико знал. Сверху — приписка от Хэнки, написанная другим нажимом, не таким, как обычно, будто перо макали в спешке: «Сэр Джон, в одиннадцать — экстренный. Восточный сектор. Премьер — к полдвенадцатому. — М. Х.» Джеллико посмотрел на часы на буфете. Без четверти семь.

Четвёртая папка — личная. Три листа. Счёт из клуба Армии и флота за октябрь — пять обедов, шестнадцать шиллингов. Записка от Холла: «Сэр Джон, если можно — полчаса между двумя и тремя. Не телефоном. — Р. Х.» И последнее, в самом низу стопки, — от Гвен.

Конверт пришёл вчера. Вскрыть его вечером не получилось: приехал в Лондон в девятом часу, отужинал холодным ростбифом в столовой один на один с лакеем, просмотрел «Таймс», лёг в одиннадцать. Конверт поставил к подсвечнику на каминной полке, чтобы не забыть утром.

Джеллико взял нож. Провёл под клапаном. Достал сложенный пополам листок. Положил рядом с тарелкой.

Не прочёл.

В столовой апартамента письма Гвен читать было трудно. Столовая принадлежала Адмиралтейской арке, а письма — дому в Титчфилд-Филдсе под Портсмутом, и соединять эти две комнаты в одном акте чтения у него не выходило. Пусть подождёт. Кабинет внизу, письменный стол, лампа с зелёным абажуром. Потом.

Он сложил листок, убрал во внутренний карман кителя, у самого лацкана.

Он допил чай. Отставил чашку. Кивнул лакею. Вышел из столовой.

На лестнице часы снова ударили — семь. Он взялся правой рукой за перила и спустился на этаж.

* * *

В кабинет, отведённый командующему Гранд-Флитом на время лондонских приездов, Джеллико вошёл в половине восьмого. Мэдден был уже там — стоял спиной к двери у карты, наколотой на пробковую доску у стены. На звук повернулся не сразу. Джеллико закрыл дверь.

Мэдден обернулся.

— Доброе утро, Джон.

— Чарльз.

Из всего штаба «Джоном» его звал один Мэдден. На мостике — «сэр». В рапортах — «командующий». У короля — «сэр Джон». И только здесь, в закрытой комнате, один на один, — «Джон», сказанное ровно, без нажима, без родственной ласковости, как называют по имени человека, которому сошёл бы и титул, но для кого имя привычнее. За это Джеллико держал его ближе всех в штабе. За то, что Мэдден, зная свою привилегию, не пользовался ею при третьих лицах ни разу за восемнадцать лет знакомства, из которых шестой год — в штабе.

Мэдден был в перчатках, как всегда с октября; ноябрь в Лондоне он переносил с той же старой экземой на правой кисти — кожа за четверть века покрылась мелкими белыми пятнами. Перчатки были тонкие, серой замши, в кабинете он их не снимал ни при письме, ни при карте.

На столе — две папки, выровненные по левому краю, и записная книжка справа от них, раскрытая: мелкий ровный почерк Мэддена, столбиком, время-станция-частота. Три страницы исписаны плотно. На четвёртой — половина. На карте за спиной Мэддена — не одна булавка, как стояла вчера у Гельголандской бухты, а три: одна по центру, две по флангам, в широкой полосе между шестым и седьмым градусами восточной долготы, на пустой воде. Полосе миль в пятьдесят.

— Джон, — сказал Мэдден. — Давайте по порядку. Всё, что у нас есть, — в синей папке. Прочтите. Я подожду.

Джеллико сел. Выпрямил спину: утренняя ампула ещё держала, но наклон вперёд доставал до левого лёгкого раньше, чем нужно было. Поднял глаза. Только сейчас, вблизи, увидел: ворот у Мэддена расстёгнут на одну пуговицу. За восемнадцать лет знакомства — шестой год в штабе — Джеллико этого не видел ни разу.

Открыл синюю.

Два листа. Первый — сводка Room 40 за ночь, перепечатанная на машинке, с пометкой в верхнем правом углу и дугой чернильной линии на полях. Второй — плотнее: протокол пеленгов, карандашные столбики, пересчёт поверху Холловым нажимом; в двух местах — «?».

Джеллико прочёл.

Первый перехват — в восемнадцать сорок три вчера, станция Хамбер. Последний — в шесть сорок три сегодня утром. Интервал ровный: пятнадцать минут, точность до тридцати секунд. Сорок девять повторов.

Позывной — Шеера, вчерашний.

Текст — неизвестен.

Джеллико перечитал эти два слова.

Ниже — объяснение рукой Холла, мелким почерком, с перечёркнутыми вариантами: «Буквы на кодовой частоте распадаются в эфире: обрывы, шумы, двойные пики на несущей. Ключ с "Магдебурга" не ложится. За двенадцать часов работы — ни одного целого слова. Отдельные буквы есть; в ряды не строятся. С двадцатого октября — то же со всем восточным сектором. Причина не установлена. — Р. Х.»

Ни одного слова.

Джеллико прочёл это ещё раз — потому что такое он видел один раз в жизни, в первые часы после Ютландского боя: рваный эфир, когда каналы забиты и свои передатчики на чужих частотах. Но там причина была понятна. Здесь — нет.

Он перевернул лист.

Протокол пеленгов. Три станции — Хамбер, Кромер, Стоктон — свели. Источник по Шееровому позывному — триста девяносто три мили к востоку от Хамбера, курс вест, ход одиннадцать.

Триста девяносто три при одиннадцати узлах — тридцать шесть часов. Если ветер не изменится.

Ниже — Мэдденовым почерком: «Позывной Шеера — один. В той же полосе, той же скоростью, тем же курсом — ещё сигналы.»

Джеллико посмотрел дальше.

Ещё столбик. Позывные, старые, из списка Хохзеефлотте. Путаные: у одного сходится на две буквы, у другого на три. Передатчики тяжёлые, устойчивые несущие — не миноносцы, не лёгкие крейсеры. Дредноуты и линейные крейсеры.

Двадцать с лишним.

Ещё столбик, слабее: гражданский диапазон. Торговые, угольщики, возможно транспорта. Сколько — не считается. Много.

Джеллико отложил листы. Посмотрел на карту — на три булавки в пустой полосе.

— Чарльз.

— Да, Джон.

— Они никогда так не выходили.

— Нет, Джон.

Джеллико смотрел на карту. В его штабных ящиках лежали карты двух лет европейской войны. На них Хохзеефлотте никогда не обозначался массой на открытой воде. Рейды — да: Шеер в декабре четырнадцатого у Скарборо, Хиппер у Доггер-банки в пятнадцатом, Шеер в тридцать первом мая прошлого года у Ютланда. Рейды, удар, отход, быстрее чем успевал Джеллико привести флот к бою. Это было правилом. Правило было немецкое, и Джеллико его знал восемнадцать лет.

Правила больше не было.

— Хохзеефлотте слабее Гранд-Флита на треть по тоннажу, — сказал Джеллико ровно. — На сорок процентов по орудиям главного калибра. Им это известно лучше, чем известно нам: после Ютланда они пересчитали и всё знают. Они не выходят массой на Гранд-Флит.

— Не выходят.

— Если это атака на Розайт — они не пройдут. Дуврский патруль, Хэрвич, мы сами. Они это знают.

— Знают.

— Если это бросок на Темзу — проливы минированы, Дуврский патруль отсечёт. Тоже знают.

— Да.

— Десантная операция — у них нет десантных средств. В полосе три транспорта. Это не флот вторжения. Флот вторжения в Северном море — это восемьдесят транспортов минимум, с угольными судами и плавучими госпиталями. Трёх транспортов хватит на две роты пехоты на шлюпках. Нелепо.

— Да.

Они помолчали. Камин в углу горел тихо, уголь не трещал, только давал ровное красное свечение на кочергу, которую утренний служитель не убрал на место. Под потолком слабо гудел газовый рожок.

Джеллико сидел, положив обе ладони плашмя на папку. Тридцать два года службы — и он не мог назвать то, что читал на трёх булавках на карте.

— Чего они хотят, Чарльз?

Мэдден поднял голову. Посмотрел на него.

— Не знаю, Джон.

— Что думает Хэнки?

— В одиннадцать — экстренный Кабинет. Собирали с четырёх утра. Холл, Хэнки, Первый лорд, командующие двух округов. Хэрвич с четырёх в повышенной, Розайт — с пяти, Скапа ждёт. Готовят по сценарию «Ютланд плюс». Гипотеза штаба одна.

— Какая?

— Атака. Последний удар. То, что осталось от Хохзеефлотте, идёт к нашим берегам за тем, за чем ходят к чужим берегам тяжёлые корабли.

— Атака, — повторил Джеллико тише.

— Других нет, Джон. Холл не назвал. Хэнки не назвал. Первый лорд, когда его подняли, первое сказал — готовьте Розайт к выходу.

— Вам всем хватило четырёх часов, чтобы дойти до гипотезы, которой ни один из вас не верит.

Мэдден помолчал.

— Да, Джон.

Джеллико поднял глаза. Мэдден стоял у карты, в правой руке — обручальное кольцо, которое он снял с левой минуту назад, не замечая. Крутил его между большим и указательным пальцами.

— Чарльз.

— Да, Джон.

— Двадцать тяжёлых кораблей Хохзеефлотте, идущих на последний удар по Гранд-Флиту, передают сорок девять раз подряд открытым ключом со своим позывным.

— Да.

— Если бы ты шёл на последний удар, ты бы так шёл?

— Нет, Джон. Я бы шёл молча.

— И тем не менее.

— И тем не менее. Потому что читать нечего, а идут они. Если прочтём к ночи — возможно, пойдёт по-другому. Не прочтём — значит, по штабу.

Мэдден надел кольцо обратно.

— Джон.

— Да, Чарльз.

— Я не понимаю, что это.

— И я не понимаю.

Они помолчали. Джеллико смотрел на три булавки в полосе между шестым и седьмым градусами. На синюю папку. На лампу с зелёным абажуром, у которой абажур с одного края сколот, и свет падал неровно, с оттенком зелёного на стол справа.

Положил левую руку плашмя на верхнюю папку. Не нажал. Подержал. Опустил.

Встал.

— К Холлу — сейчас, не в два.

— Я предупрежу его.

— Не надо, Чарльз. Я сам.

* * *

Room 40 занимала четыре комнаты на нижнем этаже Рипли-билдинга, за пронумерованной дверью без таблички, с часовым в шинели без знаков отличия. Часовой отдал честь, не подняв глаз. Джеллико прошёл.

В первой комнате — восемь столов. За ними, в основном, — молодые люди в штатском, по виду кембриджские лингвисты; трое сидели в наушниках, остальные писали. При появлении адмирала никто не встал. Это было правило, введённое Холлом с первого дня: Room 40 работает без смены ритма для любого гостя, включая Первого Лорда и короля. Кто-то из сидящих кивнул, не глядя.

За первой комнатой — короткий коридор с двумя дверьми. Дверь Холла — справа, без таблички. Джеллико постучал один раз. Услышал ровное «Входите».

Холл сидел за столом спиной к сейфу, в твидовом пиджаке, без мундира. Лицо бледное, чисто выбрит. Правое веко моргало чаще левого — три моргания в минуту сверх нормы, может четыре; Джеллико поймал ритм через пять секунд. Небольшой тик, не болезнь.

На столе лежал один лист. Ничего больше: ни папок, ни чернильницы, ни пепельницы. Чернильница стояла на нижней полке книжного шкафа, не на столе. Это тоже было правило: Холл не оставлял на столе ничего, что лежало бы там дольше часа. Пахло трубочным табаком — тёмным, английским, крепким, тем самым, которого в Лондоне в ноябре уже не было в лавках, но который Холл получал через отдельный канал, — и чёрным чаем.

— Сэр Джон, — Холл встал, кивнул. — Я ждал в два.

— Сигнал Шеера.

— А. — Холл сел. Веко моргнуло дважды подряд. — Тогда понятно. Присядьте.

Джеллико сел на второй стул, прямо напротив.

— Мэдден был у меня в три, — сказал Холл. — По пеленгу — группа. Двадцать с лишним тяжёлых. Плюс гражданские. Позывной Шеера — в первой линии. Текст — не складывается. Рвётся в эфире, как всё с востока с двадцатого октября.

— Я слышал.

— Я отправил к ключу всех, кого смог. К вечеру либо сложим, либо бросим.

— К ночи субботы они будут — у Хамбера.

— Да.

Пауза. Холл посмотрел на единственный лист на своём столе. Не притронулся.

Из ящика достал трубку — бриаровую, потемневшую снизу, прокуренную до цвета дублёной кожи. Из жестяной коробочки натрамбовал табак большим пальцем, медленно, не глядя, так, как делают сорок раз в день. Чиркнул спичкой о коробок; спичка дала ровное пламя, без пляски. Поднёс. Втянул один раз, второй — пока тяга не пошла. Выдохнул вбок от стола, в угол комнаты. Коробок со спичками положил рядом с трубкой, не в ящик.

Комната наполнилась тем же тёмным, английским, крепким, что пахло от двери.

— Сэр Джон, я вас позвал не из-за Шеера. Шеера я доложил бы в два и в трёх строках.

— Знаю.

Холл поднял глаза. Веко моргнуло раз — долго, почти закрылось.

— Сэр?

— Вы писали «не телефоном» не ради Шеера, Реджинальд.

— Нет, сэр Джон.

Холл закрыл глаза на две секунды. Тик остановился. Открыл.

— Я потерял офицера вчера вечером.

Джеллико ждал.

— Лейтенант Прайс. Герберт Прайс. Двадцать девять лет. Кембриджский дешифровщик, в Room 40 с пятнадцатого года. Лучшие показатели по частотному анализу среди младших. Женат, одна дочь трёх лет.

— Он...

— Он жив. Прайс жив, сэр Джон. Но со вчерашнего вечера — не в Адмиралтействе.

— Уехал?

— Пришёл вчера в половине пятого. Пешком от Паддингтона — я выяснил по дежурным запискам охраны. Положил мне на стул у двери ключ от своего сейфа. Вышел молча. Я заметил ключ не сразу — минут пять. Послал за Прайсом. Его догнали у фонаря на углу Молла; он стоял там неподвижно пять минут. Потом пошёл дальше. Домой он не дошёл. Сегодня утром я получил телеграмму из Рочестера. Его нашёл железнодорожник на путях. Живой. Сидит у семафора. Не говорит.

— Рочестер.

— Сел в первый поезд. Сейчас его везёт в Нетли Хардкастл — главврач поехал за ним лично.

Пауза. Холл положил руки на край стола ладонями вниз — широкие, с короткими пальцами, с одним серебряным перстнем на левом мизинце.

— Это третий, сэр Джон.

— Третий?

— Третий с двадцатого октября.

Джеллико смотрел на его руки.

— Первый — капитан Фосетт. Аналитик немецких частот. После двадцатого я посадил его за стол с одним из первых, кого вывезли с того берега. Работал шесть дней. Ушёл в отпуск двадцать шестого. Застрелился у себя в Кенте тридцатого. Записки не оставил. Два дня лежал, прежде чем нашли: жена была у родителей. Служебная версия — переутомление.

— Я читал.

— Вы читали служебную. Моя — другая. Второй — лейтенант Кросс, Ричард Кросс, двадцать шесть. Второго ноября. Не умер. Лежит в Нетли пятый день. Не говорит. Хардкастл пишет мне раз в неделю одной строкой: «без перемен».

— И третий — Прайс.

— Да. Из Нетли пока ничего — Хардкастл напишет к вечеру.

Холл подвинул по столу свой единственный лист. Лист лёг перед Джеллико. На нём не было текста. На нём был рисунок.

Джеллико посмотрел.