ГЛАВА 2. ПЕРВЫЕ ГОДЫ

## I

Два года Велиса была обычным ребёнком.

Ползала по коврам, хватала всё, что блестит, совала в рот всё, что помещалось. Смеялась, когда её щекотали. Плакала, когда хотела есть. Спала – много, крепко, без снов.

Мийрата наблюдала издалека.

Не потому что боялась дочери. Дети Хадиш слабы – их огонь ещё не окреп, ещё не набрал силу. Опасен, да, непредсказуем – но не смертелен. Не то что пламя взрослой женщины, закалённое годами, напитанное глубокими чувствами.

Мийрата боялась себя.

Каждый раз, когда дочь улыбалась ей – широко, беззубо, всем лицом – жар поднимался под кожей, рука тянулась к дочери. И Мийрата отступала на шаг, пока жар не утихал.

*Контроль*, – напоминала она себе. – *Всегда контроль*.

Кормилица – третья за эти два года – докладывала каждый вечер. Сколько съела, сколько спала, какие звуки издавала. Мийрата слушала, кивала, задавала вопросы. Ни разу не взяла дочь на руки.

Первая кормилица ушла через месяц. Сказала – семейные дела. Врала. Мийрата видела, как та вздрагивала каждый раз, когда Велиса начинала плакать. Ждала огня.

Вторая продержалась полгода. Потом у неё начались кошмары – просыпалась с криком, что горит. Лекарки сказали: нервы. Мийрата отпустила её с щедрым вознаграждением.

Третья была старше, спокойнее. Вдова, потерявшая троих детей в голодный год. Ей нечего было терять. Велиса к ней привязалась.

– Она тихая, госпожа, – говорила кормилица. – Почти не плачет. Только смотрит иногда…

– Как?

– Будто понимает что-то. Чего дети понимать не должны.

Мийрата знала. Она видела эти глаза – золотые, с красными искрами в глубине. Глаза, которые следили за ней через всю комнату.

На третий год Велиса заговорила.

Не «мама» – это слово пришло позже. Первым было «красиво».

Кормилица рассказала за ужином, между ложками каши:

– Она сидела у очага, госпожа. Я отвернулась на минуту – и когда посмотрела снова… – Она сглотнула. – Огонь вытянулся из очага. Прямо к ней. Как… как собака к хозяину. И она держала его в ладонях и смеялась. А огонь… он танцевал. Плясал у неё между пальцами, слушался, как ручной. Она сказала: «Красиво».

Мийрата отложила ложку.

– И что потом?

– Я крикнула. Испугалась. – Кормилица опустила взгляд. – Она посмотрела на меня – глаза большие, испуганные – и огонь… он изменился. За мгновение. Был ласковый, тёплый, а стал… – Она поёжилась. – Занавеска вспыхнула. Просто так. Она даже не смотрела на неё. Жар ударил такой, что я отшатнулась к стене. Думала – всё, сейчас полыхнёт, как при родах…

Пауза.

– Но потом она успокоилась. Увидела, что я боюсь, и… заплакала. Тихо так. И огонь погас. Сам. Везде – и в руках, и на занавеске. – Кормилица посмотрела на Мийрату. – Занавеску я выбросила. Половина сгорела. Но могло быть хуже. Могло быть намного хуже.

Той ночью Мийрата впервые зашла в детскую после захода солнца.

Велиса не спала. Сидела в кроватке, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Луна висела низко – полная, жёлтая.

– Мама, – сказала она, не оборачиваясь.

Мийрата замерла на пороге.

– Почему не спишь?

– Жду.

– Чего?

Велиса повернула голову. В лунном свете её глаза казались почти обычными – тёмными, детскими. Почти.

– Не знаю, – сказала она. – Чего-то.

Мийрата сделала шаг к кроватке. Рука поднялась – и опустилась.

Вместо этого она сказала:

– Ложись. Поздно.

И вышла.

* * *

## II

Велиса помнила мало из первых лет.

Запахи – молоко, дым очага, что-то сладкое от Тессиных волос. Звуки – шаги в коридоре, звон посуды, голоса за стеной. Ощущения – мягкое одеяло, холодный пол, тёплые руки, которые поднимали и несли куда-то.

Но одно воспоминание стояло чётко. Острое, как осколок.

Ей было пять. Она знала, потому что утром подарили куклу – тряпичную, с вышитыми глазами и волосами из чёрной шерсти. «Пять лет, – сказала Тесса. – Большая уже».

Большая. Велиса не чувствовала себя большой. Особенно когда стояла в дверях маминой комнаты.

Мама сидела у окна, спиной к двери. Солнце падало на её волосы – тёмные, с первыми нитями седины. На плечи, острые под тонкой тканью. На руки – правая в шрамах, пальцы не разгибались до конца.

Велиса знала эти шрамы. Видела каждый день. Но никогда не спрашивала откуда.

– Мама?

Плечи дрогнули. Мама обернулась – медленно, будто через силу.

– Велиса. Что ты здесь делаешь?

– Хотела показать. – Она подняла куклу.

Мама посмотрела. На куклу. На Велису. Что-то мелькнуло в её глазах – быстро, как вспышка – и погасло.

– Красивая.

Голос ровный. Пустой.

Велиса шагнула вперёд. Ещё шаг. Ещё. Мама не двигалась – сидела, как каменная. Только смотрела.

– Можно тебя обнять?

Тишина.

Мама медленно поднялась. Трость стукнула об пол – раз, другой. Подошла ближе. Лицо напряжённое, бледное. Глаза – как два камня.

– Нет, – сказала она. – Нельзя.

Велиса не заплакала. Пять лет. Большая.

– Почему?

Мама открыла рот – и закрыла. Отвернулась к окну.

– Иди к Тессе. Мне нужно работать.

Велиса стояла ещё мгновение. Ждала – сама не знала чего. Потом повернулась и вышла.

В коридоре прижала куклу к груди. Крепко-крепко. Тряпичные руки были мягкими, податливыми. Они не отстранялись.

Вышитые глаза куклы почему-то стали мокрыми.

* * *

## III

Той ночью она увидела его впервые.

Сон начался с огня.

Не страшного – тёплого, оранжевого, как свет из очага. Он плясал вокруг, но не обжигал. Лизал босые ноги, гладил руки, трогал волосы. Друг, не враг.

Велиса шла сквозь пламя.

Куда – не знала. Ноги несли сами. Она смотрела на искры, взлетающие к небу. На дым, свивающийся в странные узоры. На тени, что плясали на стенах – каких стенах? откуда здесь стены?

И тогда она увидела его.

Силуэт. Тёмный на фоне огня. Человек – или что-то похожее на человека. Стоял далеко, черты лица сливались в пятно. Но она знала: он смотрит на неё.

Велиса остановилась.

– Кто ты?

Силуэт не ответил. Просто стоял – неподвижный, как статуя в саду. Огонь плясал вокруг, но не касался его.

Она сделала шаг вперёд.

Он отступил.

– Подожди!

Ещё шаг. Он снова отступил – ровно на столько же. Расстояние не менялось.

– Подожди, пожалуйста!

Пламя взметнулось выше. Дым стал гуще. Силуэт растворялся в нём, таял…

– Не уходи!

Велиса проснулась.

Сердце колотилось. Простыня под ней была горячей – не тлела, просто горячая, будто жар из сна впитался в ткань. Рядом, на подушке, лежала кукла. Вышитые глаза блестели в темноте.

– Тесса?

Тишина. Тесса спала в соседней комнате.

Велиса села. Обхватила себя руками. Попыталась вспомнить сон – но он уже ускользал, рассыпался, как пепел.

Остался только силуэт. Тёмный на фоне огня.

И ощущение – она его знает. Откуда-то. Как-то.

*Кто ты?* – подумала она, глядя в темноту.

Темнота не ответила.

* * *

## IV

На следующий день Велиса нашла сад.

Не то чтобы не знала о нём раньше – видела из окна каждый день. Деревья, кусты, дорожки, что-то каменное в центре. Но выходить не разрешали. «Там опасно, – говорила Тесса. – Старые корни, можно упасть».

В этот день Тесса уснула после обеда. Жара была тяжёлой, густой. Велисе тоже хотелось спать – но вместо сна она думала о силуэте. О том, как он стоял в огне. Как отступал.

Она тихо встала. Тихо вышла в коридор.

Путь оказался простым. Вниз по лестнице, мимо кухни – пахло хлебом и мясом – через маленькую дверь, которую никто не запирал.

Сад.

Внутри было прохладнее. Деревья давали тень, где-то журчала вода. Велиса пошла на звук.

Дорожки петляли. Кусты смыкались над головой зелёными арками. Цветы пахли сладко – красные, жёлтые, белые.

И тогда она увидела камень.

Большой. Выше неё в три раза, может, в четыре. Чёрный, покрытый зелёным мхом. Узоры на боках – не буквы, не картинки, что-то между. Они тускло светились красным.

Велиса подошла ближе.

Камень был тёплым. Она чувствовала это, даже не касаясь – жар исходил от него, мягкий, знакомый. Как от огня во сне.

Протянула руку.

– Не стоит.

Велиса отдёрнула руку. Обернулась.

Старик стоял в трёх шагах. Откуда взялся? Она не слышала шагов.

Очень старый. Морщины на лице, как трещины в коре. Глаза странного цвета – не серые, не зелёные. Одежда простая, как у садовников. Руки в земле.

– Ты кто? – спросила Велиса.

Старик чуть наклонил голову.

– А ты кто?

– Я первая спросила!

– Правда. – Он улыбнулся. Странная улыбка – будто забыл, как это делается. – Но ты в моём саду. Разве не вежливо гостье представиться первой?

Велиса задумалась. Нянька что-то говорила про вежливость. Что-то важное.

– Я Велиса.

– Красивое имя.

– А тебя как зовут?

Старик хмыкнул.

– А кто у слуг имена спрашивает? Садовник я. Так и зови.

– Садовник – это не имя, – сказала Велиса. – Это… работа.

– Верно. – Он улыбнулся. – Но мне хватает.

Велиса нахмурилась. Взрослые странные. Этот – страннее всех.

– Буду звать тебя Дедушка.

Старик моргнул. Морщины на его лице дрогнули, разгладились на мгновение.

– Давно меня так не называли, – сказал он тихо.

– Почему?

– Потому что давно… – Он не договорил. Тряхнул головой, будто отгоняя мысль. – Ты зачем сюда пришла?

– Не знаю. – Велиса посмотрела на камень. – Захотелось.

– Захотелось. – Он кивнул. – Это хорошо. Хотеть – важно.

Повернулся к камню. Положил на него ладонь – тёмную, морщинистую. Узоры вспыхнули ярче.

– Что это? – спросила Велиса.

– Камень.

– Я вижу! Почему он светится? Почему тёплый?

Старик обернулся.

– А ты как думаешь?

Велиса смотрела на камень. На узоры. На красный свет, что пульсировал внутри, как сердцебиение.

– Он живой?

Старик не ответил. Просто смотрел – этими странными глазами.

– Мне пора, – сказала Велиса. Не знала, почему – просто почувствовала. – Тесса проснётся.

– Беги. Но приходи ещё. Сад любит гостей.

Велиса побежала. На полпути обернулась – помахать, попрощаться.

Старика не было.

Только камень стоял в тени. Тёплый. Светящийся.

Велиса моргнула. Потёрла глаза.

Никого.

Она бежала в дом, не оглядываясь. В голове крутилось: камень, старик, красный свет в узорах.

*Откуда он знал, что камень нельзя трогать?*

Она только протянула руку. Ещё не коснулась.

Откуда он знал?