ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ

## I

Боль пришла с рассветом.

Мийрата проснулась от того, что простыни под ней были мокрыми. Не от пота – хотя сезон огненных дней выжигал землю уже третью неделю, и даже ночью воздух плавился от жары. Воды отошли.

*Рано*, – подумала она, и страх кольнул под рёбрами. – *Ещё две недели до срока*.

Первый ребёнок. Первые роды. И сразу – всё не так.

Она позвала служанку – голос вышел хриплым, слабым. Позвала громче. Где-то в коридоре зашлёпали босые ноги, скрипнула дверь, охнули.

Потом всё завертелось.

Её подняли, повели. Ступени вниз – много ступеней, в подземный зал, где рожали все женщины Хадиш. Мийрата знала этот путь, хотя шла им впервые. Здесь её мать рожала её, и бабка рожала мать, и так – поколениями, уходящими в глубину веков.

Женщины Хадиш не рожают наверху. Слишком опасно.

Зал был готов – его держали готовым всегда, с того дня, как живот Мийраты начал округляться. Толстые стены из чёрного камня, добытого в жерле потухшего вулкана. Руны, выжженные в граните поколениями жриц – они тускло мерцали красным, впитывая жар, не давая ему вырваться наружу. Каменный свод без единой деревянной балки. Пол, расчерченный кругами защиты – медь, вплавленная в камень.

Посреди зала – алтарь. Не для жертвоприношений – для родов. Широкая каменная плита, застеленная полотнами, вымоченными в ледяной воде с солью. Рядом – бочки с водой, мокрые тряпки, кувшины с настоями трав, притупляющих боль. Всё, что накопили века опыта.

Мийрата знала, что её ждёт. Обычный огонь не мог причинить женщинам Хадиш вреда – потому мужчин и держали за дверью. Но колдовской огонь, рождённый болью и страхом, мог прожечь даже кровь Хадиш. Потому повитух отбирали из сильнейших жриц – тех, кого не тронет даже пламя схваток. Шара принимала роды тридцать лет. Её огонь не брал.

Удержать собственное пламя, пока тело разрывается от боли – битва. Проиграть – сжечь тех, кто слабее.

Мийрату уложили на алтарь. Прохлада мокрых полотен – секундное облегчение. Вокруг суетились женщины – десять, она успела сосчитать между первыми схватками. Жрицы, лекарки, помощницы. Все в лёгких льняных одеждах, волосы убраны под мокрые платки. Никаких украшений – металл раскаляется первым.

У входа в зал – тяжёлая дверь из того же чёрного камня. За ней – мужчины. Их сюда не пускали. Никогда. Роды – женское таинство, мужчинам не положено видеть, как рождается огонь. Но у них была своя роль: держать печать. Четверо самых сильных слуг, упираясь в каменную плиту, не давали двери открыться. Если что-то пойдёт не так – огонь не должен вырваться в коридоры, в дом, к людям.

Так было всегда. Веками.

Акушерка Шара склонилась над ней, бормоча слова заклятия, которое должно было сгладить боль. Мийрата не слышала их. Боль накатывала волнами, и с каждой волной воздух в зале становился гуще. Жарче.

– Дышите, госпожа. – Голос Айраши, лекарки. Отвар в деревянной чаше – горький, пахнущий мятой и чем-то металлическим. – Пейте.

Мийрата глотнула. Жидкость обожгла горло – или это она сама обжигала всё, к чему прикасалась?

Руны на стенах вспыхнули ярче. Впитывали жар. Работали, как и должны были работать.

Очередная схватка скрутила её, и Мийрата закричала.

Вместе с криком из её груди вырвался свет.

Оранжево-красный, живой, он метнулся к потолку и опал, оставив на камне чёрный след. Женщины отшатнулись. Одна из молодых жриц прижала ладонь ко рту.

– Всё хорошо, – сказала Шара. Её голос не дрогнул, хотя лицо блестело от пота. – Руны держат. Продолжаем.

Руны держали. Но Мийрата видела – они мерцали слишком ярко. Слишком быстро наливались жаром. За тридцать поколений родов такого не было.

*Дыши*, – приказала она себе. – *Контролируй*.

Следующая схватка ударила так, что потемнело в глазах.

Мокрые простыни под ней зашипели – вода испарялась, ткань начинала тлеть. Каменный алтарь нагрелся – Мийрата чувствовала жар спиной. В воздухе поплыл запах палёного полотна.

– Воды! – крикнула Айраша. – Ещё воды на простыни!

Кто-то метнулся к бочке. Плеск. Холод на живот – секундное облегчение. И снова жар, сильнее прежнего.

Мийрата стиснула зубы. Втянула воздух через нос. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль в руках – ничто. Главное – не кричать. Держать. Держать. Дер—

Крик вырвался сам, вместе с огнём.

Волна пламени рванулась от её тела. Не к потолку – к двери.

Руны вспыхнули ослепительно белым и погасли. Все разом, по всей стене. Каменная плита двери раскалилась в одно мгновение – Мийрата видела, как она наливается красным, будто вынутая из горна.

И треснула.

Осколки разлетелись в коридор. Следом – волна огня, которую руны больше не держали.

Крик. Не в зале – за дверью. Мужской, молодой, захлебнувшийся.

Мийрата повернула голову. Сквозь дымящийся проём она видела коридор. Трое мужчин отшатнулись к стенам – живые, только опалённые. Четвёртый лежал у порога. Он принял удар на себя.

Мальчишка – лет семнадцать, не больше. Его одежда догорала на почерневшем теле. Он больше не кричал.

– Госпожа! – Лицо Шары над ней, близко, капли пота падают на щёку Мийраты. – Смотрите на меня. Только на меня.

*Я убила его*, – подумала Мийрата. – *Мальчик держал дверь. Я убила его*.

– Смотрите на меня!

Она посмотрела. В глазах акушерки не было страха – только сосредоточенность. Шара принимала роды у женщин Хадиш тридцать лет. Она видела всякое.

Но не такое. Даже она – не такое.

– Ребёнок идёт, – сказала Шара. – Головка показалась. Ещё немного, госпожа. Ещё чуть-чуть.

Мийрата хотела ответить, но боль снова накрыла её – глубже, страшнее – и она выгнулась на алтаре, и свет в зале стал нестерпимо ярким.

Она не видела, как загорелась молодая лекарка, бросившаяся к ней с мокрой тряпкой. Только слышала крик – короткий, захлебнувшийся. Только чувствовала запах – сладковатый, тошнотворный.

*Горелое мясо*, – поняла она. – *Человеческое*.

Две жрицы – старшие, опытные – рванулись к алтарю, срывая с себя одежду, чтобы не вспыхнуть. Их руки легли на плечи Мийраты, удерживая, и она чувствовала, как огонь лижет их кожу, оставляя красные полосы ожогов, но они не отпускали.

– Тужьтесь, – сказала Шара. Её голос звучал откуда-то издалека, из-за стены огня и боли. – Тужьтесь, госпожа. Сейчас.

Мийрата тужилась.

Потолок над ней лопнул. Что-то тяжёлое рухнуло в дальнем углу зала – крики, грохот, чьё-то тело под камнем.

Она тужилась.

Руны на полу выгорали, превращаясь в чёрные пятна копоти. Защита, выведенная поколениями жриц, державшая веками – исчезала под натиском огня, которого здесь никогда не было.

Она тужилась.

И когда боль достигла предела, когда казалось, что тело сейчас разорвётся, что она сама станет огнём и пеплом, – всё пламя в зале соединилось.

Один столб – белый, ослепительный – ударил в свод.

Свет залил всё. Глаза, разум, душу. Мийрата не чувствовала больше ни боли, ни страха. Только свет. Только жар. Только…

Крик.

Тонкий, слабый. Человеческий.

Детский.

Свет погас.

* * *

## II

Тишина была хуже криков.

Мийрата лежала на алтаре – том, что осталось от алтаря. Камень под ней раскалился, простыни сгорели, и она чувствовала жар спиной, но не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Руки лежали вдоль боков, тяжёлые, чужие.

Она попыталась повернуть голову. Получилось – со второй попытки, медленно, как во сне.

Зал был разрушен.

Половина потолка обвалилась. Каменные глыбы громоздились у дальней стены, и из-под одной торчала рука – неподвижная, с обожжёнными пальцами. Колонна справа треснула пополам, её обломки усеяли пол. Руны на стенах почернели, превратились в бессмысленные пятна копоти.

И тела.

Мийрата насчитала четыре – нет, пять – прежде чем взгляд затуманился. Некоторые ещё дымились. Одно лежало совсем близко, в трёх шагах от алтаря: пожилая жрица, имени которой Мийрата не могла вспомнить. Её лицо было спокойным. Обгорело только тело.

*Я сделала это*, – подумала Мийрата. – *Я убила их*.

Где-то рядом – плач. Негромкий, требовательный.

Она повернула голову в другую сторону.

Шара стояла на коленях у алтаря. Её руки – красные, в волдырях – держали свёрток. Ткань, пропитанная чем-то, – травяным настоем? – была единственным, что не сгорело в зале.

Свёрток шевелился.

– Госпожа, – прохрипела Шара. Её голос сел, горло обожжено изнутри – она дышала раскалённым воздухом. – Госпожа… девочка.

Девочка.

Мийрата попыталась поднять руки. Они не слушались. Она попыталась снова – и закричала: кожа на правом предплечье сплавилась с остатками ткани, каждое движение рвало её, как бумагу.

– Не двигайтесь. – Шара поднялась, покачнулась, удержалась на ногах. Шагнула к алтарю. – Я положу её рядом.

Свёрток лёг на камень у бока Мийраты. Ткань чуть откинулась, и она увидела лицо.

Крошечное. Красное. Сморщенное.

Глаза были открыты – и в них плясали золотые искры.

Девочка не плакала. Она смотрела на мать – спокойно, внимательно, будто понимала что-то, чего не понимал никто в этом зале. От неё исходило тепло. Не жар, не огонь – просто тепло. Мягкое, как весеннее солнце.

– Она тёплая, – прошептала Шара. Посмотрела на свои руки – красные, в волдырях, обожжённые до мяса. Потом на младенца. – Госпожа, я не понимаю.

Мийрата не ответила.

Она смотрела на дочь – на эту крошечную, тёплую, живую вещь – и не чувствовала ничего. Пустота.

*Потом*, – сказала она себе. – *Потом почувствую*.

Шаги. Голоса. Кто-то вбежал в зал – уцелевшие служанки? жрицы из верхних покоев? – и охнули, и закричали, и заплакали.

– Матриарх жива! – крикнул кто-то. – Быстрее, воды, лекаря!

Суета. Руки, поднимающие её. Боль – острая, рвущая – когда ткань отдирали от обожжённой кожи. Чей-то голос:

– Осторожнее с рукой, там… о боги… там до кости…

Мийрата не слушала.

Она смотрела на дочь. На свёрток, который несли рядом с ней, бережно, как величайшую драгоценность.

Девочка всё ещё не плакала. Только смотрела – золотыми глазами.

*Что я родила?* – подумала Мийрата.

Ответа не было.

* * *

## III

Четыре дня она провела между сном и явью.

Лихорадка накатывала волнами, как схватки – только теперь вместо огня из неё выходил жар болезни. Лекарки сменяли друг друга у постели. Мийрата слышала их голоса, но не разбирала слов. Иногда ей казалось, что она снова в том зале, снова рожает, снова убивает – и она кричала, пока кто-то не вливал ей в горло горький настой.

На пятый день она открыла глаза.

Потолок над ней был обычным – деревянные балки, беленый камень. Её покои. Её постель. Простыни – чистые, влажные – пахли травами и потом.

– Госпожа?

Мийрата повернула голову. Айраша сидела у постели – осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Её руки были перебинтованы. Жива. Выжила.

– Сколько? – Голос Мийраты был хриплым, чужим.

– Пять дней, госпожа. Лихорадка только вчера спала. Мы боялись…

– Сколько погибло?

Айраша замолчала. Отвела взгляд.

– Сколько?

– Одиннадцать, госпожа. – Тихо, почти шёпотом. – Шара… Шара умерла на второй день. Ожоги лёгких. Она не…

Мийрата закрыла глаза.

Шара. Та, что приняла её дочь. Та, что не дрогнула, когда вокруг горело всё.

– Ребёнок?

– Девочка здорова. – Голос Айраши потеплел. – Совершенно здорова. Кормилица говорит, что никогда не видела такого спокойного младенца. Почти не плачет.

*Конечно, не плачет*, – подумала Мийрата. – *Она уже выплакала всё. Огнём*.

Она попыталась сесть – и застонала. Правая рука взорвалась болью. Она посмотрела на неё: бинты от плеча до кончиков пальцев. Под ними – она знала, чувствовала – мясо, сваренное собственным жаром.

– Не двигайте рукой, госпожа. Заживёт, но… будут шрамы. На шее тоже, и на плече. Правая нога… – Айраша замялась. – Сухожилие повреждено. Со временем станет лучше, но… трость понадобится. Мы сделали всё, что могли.

Шрамы. На всю жизнь. Метки той ночи.

– Принеси её, – сказала Мийрата.

– Госпожа?

– Ребёнка. Принеси.

Айраша поколебалась, но вышла. Её шаги затихли в коридоре.

Мийрата лежала, глядя в потолок. Считала балки. Восемь. Она знала это – считала их тысячу раз, когда не могла заснуть. Восемь балок. Всё на месте. Всё как было.

Только она изменилась.

Дверь скрипнула. Вошла кормилица – молодая женщина, которую Мийрата видела впервые, – с ребёнком на руках. Девочка спала, завёрнутая в белое полотно.

– Положи, – сказала Мийрата.

Кормилица осторожно опустила свёрток рядом с ней, на постель. Отступила. Ждала.

Мийрата повернулась – здоровой рукой, медленно – и откинула край ткани.

Лицо дочери было спокойным. Маленький нос, пухлые щёки, тёмный пушок волос. Обычный младенец. Если не знать…

Девочка открыла глаза.

Золото. Не жёлтые, не карие – золотые, с красными всполохами в глубине. Огонь, спрятанный под тонкой плёнкой человеческого.

Она посмотрела на мать. Не заплакала. Просто смотрела.

Мийрата подняла здоровую руку. Поднесла палец к крошечной ладони.

Девочка схватила его – крепко, как цепляются все младенцы – и Мийрата почувствовала тепло. Приятное, мягкое.

И ещё кое-что.

Боль в обожжённой руке отступила. Не исчезла – но стала тише, глуше, как будто кто-то приглушил её, как пламя свечи.

– Она… – начала кормилица.

– Выйди, – сказала Мийрата.

– Но, госпожа…

– Выйди. И передай совету жриц: я хочу их видеть. Завтра на рассвете.

Кормилица поклонилась и вышла.

Мийрата осталась одна с дочерью.

Она смотрела на неё долго – на эти глаза, на эту кожу, от которой исходило тепло, на эти крошечные пальцы, сжимающие её руку.

*Одиннадцать человек*, – думала она. – *Одиннадцать жизней. Из-за тебя*.

Но злости не было. Страха – тоже. Только пустота. И где-то в глубине пустоты – искра. Маленькая, едва заметная.

Похожая на ту, что танцевала в глазах дочери.

* * *

## IV

Зал советов уцелел – он был в другом крыле, далеко от подземных покоев. Мийрата вошла на рассвете, как и обещала. Шла медленно, опираясь на трость – правая нога волочилась, не слушалась, и каждый шаг отдавался болью в обожжённом бедре.

Четыре женщины ждали её. Старшие жрицы дома Хадиш. Те, что остались.

Иллара – седая, сухая, с лицом, испещрённым морщинами, – сидела во главе стола. По обычаю, место матриарха. Но когда Мийрата вошла, она встала и отступила.

– Госпожа.

Мийрата села. Оглядела их по очереди.

Иллара. Весса. Торин. Нахиля.

Четыре из девяти. Пять – мертвы. Погибли в зале или умерли от ожогов в последующие дни.

– Говорите, – сказала Мийрата.

Молчание. Взгляды – друг на друга, в сторону, куда угодно, только не на неё.

Наконец Иллара откашлялась.

– Госпожа… совет обсуждал… случившееся.

– И?

– Ребёнок опасен.

Мийрата не ответила. Ждала.

– За всю историю рода, – продолжала Иллара, и голос её окреп, – ни одни роды не стоили столько жизней. Ни один ребёнок не выпускал столько огня. Это… это ненормально, госпожа. Это проклятие.

– Или благословение, – тихо сказала Весса. Самая молодая из них, единственная, чьи волосы ещё не тронула седина. – Столько силы…

– Сила, которую невозможно контролировать, – отрезала Иллара. – Младенец. Новорождённый. Что будет, когда она подрастёт? Когда начнёт чувствовать по-настоящему? Гнев, страх, радость – каждая эмоция станет пожаром. Мы не сможем её удержать.

– Что вы предлагаете? – Голос Мийраты был спокоен. Слишком спокоен.

Иллара замолчала.

– Говорите, – повторила Мийрата. – Вы хотели сказать – что предлагаете?

Пауза.

– Есть… способы, – наконец произнесла Торин. Она не смотрела на Мийрату. – Старые ритуалы. Можно погасить огонь в крови. Навсегда.

– Или? – Мийрата знала, что есть «или». Всегда было.

– Или… – Торин сглотнула. – Ребёнок может быть отдан. Храму Отца-Солнца на юге. Они примут её. Вырастят как свою. Она будет…

– Далеко от нас, – закончила Иллара. – В безопасности. И мы – в безопасности от неё.

Мийрата смотрела на них.

Четыре женщины. Её советницы. Её опора.

Они боялись. Она видела это – в глазах, в жестах, в том, как они сидели, чуть отодвинувшись от стола, будто готовые бежать.

Боялись младенца. Её дочери.

*Я тоже боюсь*, – подумала Мийрата. – *Но страх – не причина*.

– Одиннадцать человек погибли, – сказала она. – Из-за меня.

– Госпожа…

– Я родила её. Мой огонь вырвался наружу. Не её.

Иллара медленно покачала головой.

– Нет, госпожа. Простите, но – нет.

Мийрата вскинула взгляд.

– Шара принимала роды тридцать лет, – продолжала Иллара. Голос ровный, безжалостный. – Ни один огонь роженицы её не трогал. Ни один. Она была из тех, кого отбирают специально – иммунных к колдовскому пламени. И она умерла от ожогов лёгких. – Пауза. – Это был не ваш огонь, госпожа. Ваш бы её не тронул. Это был огонь ребёнка.

Мийрата хотела возразить – и не смогла. Слова застряли в горле.

*Она права*, – поняла она. – *Я знаю, что она права*.

– Но сила…

– Сила в ней от меня. – Мийрата положила здоровую руку на стол. – От нашего рода. От крови, которая течёт в жилах каждой из нас. – Она обвела их взглядом. – Вы боитесь её. А я? Я боюсь себя. Каждый день. С тех пор, как мне исполнилось шесть и я сожгла любимую куклу вместе с комнатой.

Она помолчала.

– Мы все опасны. Любая из нас может потерять контроль. Любая может убить.

– Не так, – прошептала Нахиля. – Не так много. Не так сразу.

– Потому что нас учили. Годами. Десятилетиями. – Мийрата наклонилась вперёд. – Мы научим её.

Иллара не отвела взгляд.

– Вы сожгли куклу, госпожа. Она убила одиннадцать человек. В первый вдох. Не понимая, что делает. Не желая зла. – Старуха обвела рукой полупустой зал. – И кто её будет учить? Шара мертва. Лучшие из нас лежат в пепле. Вы? Одной рукой, с тростью?

Голос её смягчился – но слова стали только острее:

– А когда она вырастет? Когда разозлится по-настоящему? Когда влюбится? Когда ей разобьют сердце? Что тогда?

– Я. Научу. Её.

Молчание.

– А если не выйдет? – тихо спросила Нахиля. – Если она убьёт снова?

– Тогда я остановлю её.

– Как?

Мийрата не ответила. Она думала о той ночи. О свете, который залил всё. О столбе огня, ударившем в свод.

И о крике. Тонком, слабом. Человеческом.

– Она моя дочь, – сказала Мийрата. – Она останется.

– Совет не может допустить…

– Совет? – Мийрата подалась вперёд, и что-то в её лице заставило Иллару замолчать. – Совет говорит. Матриарх – решает. Так было при моей матери. Так было при её матери. Так будет при мне.

Пауза.

– Решение принято, – повторила Мийрата тише. – И я не собираюсь обсуждать его дважды.

Иллара хотела возразить – Мийрата видела это по её лицу – но промолчала. Отвела взгляд.

Остальные тоже молчали.

– Мне нужны лучшие наставницы, – продолжала Мийрата. – Те, кто умеет контролировать огонь лучше всех. Составьте список.

– Список будет коротким, – тихо сказала Весса. – После той ночи…

– Есть младшие ветви, – подала голос Торин. – Двоюродные линии в предгорьях. Кровь слабее, но кое-кто из них…

– Троюродная тётка моей матери, – кивнула Иллара. – Старуха, но голова ясная. Она учила ещё мою бабку. Можно послать за ней.

– Пошлите, – сказала Мийрата.

Пауза.

– А если не хватит? – Весса смотрела в стол. – Если наших… если даже с младшими ветвями… Можно ведь обратиться к Торвенам. Они работают со стихиями. Не так, как мы, но…

– Чужаки? – Нахиля развернулась к ней так резко, что едва не опрокинула кресло. – Ты в своём уме? Чужаки – в доме Хадиш? У колыбели наследницы? Пустить их к нашим тайнам, к нашей крови?

– Я только…

– Триста лет, – отчеканила Иллара, – триста лет ни один чужак не переступал порог родильного крыла. Ни один чужой маг не видел, как горит наша кровь. И ты предлагаешь…

– Хватит. – Голос Мийраты был негромким, но спор оборвался. – Сначала – наши. Младшие ветви. Все, кого найдёте. Потом… – она помедлила, – потом посмотрим.

Нахиля открыла рот – и закрыла. Даже «посмотрим» было слишком. Но спорить с матриархом она не решилась.

– И ещё. – Она помедлила. – Ребёнку нужно имя.

Весса подняла голову.

– У вас есть предложение, госпожа?

Мийрата вспомнила глаза дочери. Золотые, с красными всполохами. Огонь, спрятанный внутри.

Вспомнила её пальцы, сжимающие руку. Тепло – мягкое, как утренний свет.

– Велиса, – сказала она. – Её имя будет Велиса.

*Пламя рассвета* – на древнем языке жриц.

Советницы переглянулись.

– Красивое имя, – сказала Весса.

Мийрата не ответила.

За окном светало. Трость стояла у стены. Правая рука лежала на столе – в бинтах, неподвижная.