Ах, как хочется взлететь и, подобно птице, пронестись над Москвою. Как же она похорошела при Екатерине Третьей! Новые станции метро буквально заполонили город. Над ними шутили, измывались, но – использовали. Добраться в любую точку Златоглавой можно было… в течение часа! Фантастическая скорость, учитывая размеры гигаполиса. Магазины, комфортные дома. Самая современная медицина.
Всё необходимое – в шаговой доступности от домов. Да, была тёмная и светлая часть города. Светлая – это многочисленные посёлки знати. Огромные дома, широкие проезды, фешенебельные магазины и бутик-отели. Игорные дома. Две зоны щедро выделены под Красные кварталы, где всякий может купить и удовольствие, и любовь.
Екатерина Третья пуританкой не была. Вслух она, конечно, не рассуждала о свободной любви. Но всячески старалась не держать её в клетке. Тёмная сторона Москвы – вертикальные деревни, где объём пространства был строго рассчитан учёными. Выверена некая норма, необходимая для жизни. Площадь была скромна: около семи квадратных метров на человека.
Обе стороны города не отторгали, а дополняли друг друга, словно Инь и Ян. Конечно, Москва – не Петербург, но тоже своего рода столица. Финансовая, деловая, любовная. Именно здесь – самый популярный в Империи Красный квартал. Удовольствия на любой вкус и кошелёк! Да-да, читатель, не нужно стесняться своих желаний и потребностей.
Если в Санкт-Петербурге публичные дома стыдливо спрятали внутри кварталов, то в Москве превратили в туристическую достопримечательность. И здесь же, в Белокаменной – ведущие институты и учёные артели. Именно в Москве воплотили в жизнь смелую идею учёного Рогова: беспроводная связь через небольшой телефон.
Её скопировали и японцы, и американцы, и германцы. У них даже получилось лучше, технологичнее. Но они – скопировали, а не придумали сами. Ещё в Москве – потрясающая архитектура. Долгое время застройку почти не регулировали. Так на свет появились и монстры, и шедевры. Монументальные строения здесь соседствовали с аккуратными особняками. Широкие проспекты. Огромные парки.
Фёдор обожал Москву. И главное её преимущество – удалённость от Петербурга. Там, в городе на Неве собралось всё начальство. Водило балы, собирало совещания и коллегии, бесконечно подводило бесполезные итоги. А здесь, в Белокаменной, всё по-простому. Не побоюсь этого слова – по-провинциальному. Высокому начальству потребовалось бы несколько часов, чтобы добраться до Москвы из Питера. На скоростном автомобиле – целых восемь, если быть точным.
– Фёдор! – вскричал высокий гость. – Вот ведь встреча! Не ждал, не чаял, не гадал.
Кортеж министра внутренних дел двигался из Петербурга в Москву с включенными мигалками, во весь опор. Дорогу заблаговременно перекрывали кусками. И всё же, в дом Голицыных он добрался только в седьмом часу утра. Человек – не птица, даже самый высокопоставленный.
– Никита Александрович, – ответил Иванов с лёгким поклоном. – Искренне рад встрече. Могу лишь рассыпаться в догадках, чем вызван ваш приезд сюда.
Фёдор силился, но не мог вспомнить, когда министр Муравьёв в последний раз лично выбывал на место преступления в Москве. О таком должны были раструбить все газеты и телеканалы. Никита Александрович создавал образ человека справедливого и решительного. Как часто появлялись сведения о том, что расследование взято под его личный контроль!
– Ну-с, – сказал Муравьёв. – Хотелось бы заслушать экспресс-доклад о произошедшем. Пройдёмте в холл.
– Увы, докладывать пока нечего, – пожал плечами Фёдор и проследовал за министром. Вместе присели на диван в большой нише. – Граф Игорь Голицын обнаружен с ножевым ранением в области грудной клетки сзади. Точный удар – смерть была мгновенной.
Муравьёв достал блокнотик и карандаш. Он любил повторять, что поднялся с самых низов, проходил практику «на земле». Так и было: целых шесть месяцев подавал бумажки и бокалы начальнику одного из полицейских отделений в Петербурге. На память об этой практике… в потолке одного из помещений до сего дня осталась вмятина от пробки. Всё же, открывать шампанское – это тоже искусство.
– Как вы это поняли? – спросил министр, оторвавшись от записей. – Я веду речь о мгновенной смерти.
– Расположение тела, – объяснил Иванов. – Граф лежал на животе, голова обращена вбок. Глаза открыты, рот перекосило. Как упал – так и умер.
– Хорошо, согласен, – кивнул Муравьёв, снова делая отметку в блокнотике. – Подозреваемые?
– Подозреваю всех, – произнёс следователь. – Список весьма обширен. Однако, обе дочери Игоря написали признания. Одна даже задействовала для этого чудо техники – личный компьютер.
– Персональный, – поправил министр. – Кстати, у вас в отделе такие есть?
Муравьёв тут же замахал руками и нелепо улыбнулся.
– Прошу прощения, не отвечайте, – сказал он. – Не отвлекайтесь. К докладу.
– Итак, – продолжил Фёдор. – Описания совпадают в деталях. Локализация удара. Количество травматических воздействий. Направление клинка. И всё это соответствует тому, что я увидел в Срамном зале, едва приехал сюда во втором часу ночи.
– Что? – удивился Муравьёв.
– Прошу прощения, – сказал Иванов. – Бессонная ночь. Комната, где нашёл свою смерть граф. Она, знаете ли, для сексуальных утех.
– Абсурд, – выдохнул министр, делая разочарованное лицо. – Я лично осмотрел место преступления. Больше похоже на библиотеку. Правда, окон нет… Но сие может объясняться ценностью фолиантов.
– Глупости, – возразил Фёдор. – Никто не отделывает библиотеку красным бархатом. Едва ли это связано с обстоятельствами преступного деяния, но всё же. Впрочем, у меня довольно фотоснимков первозданной обстановки.
– Вот это, что ли?
Министр широко улыбнулся. Он вытащил из своего кармана плёнку. Засвеченную!
– Ваш новый детектив – профан, – продолжил Никита Александрович. – Этот поляк, как там его… Он мне уже всё рассказал. Плёнку засветил, простофиля. Я заставил его переделывать работу. Под моим чутким руководством! У меня ведь практика, как вам известно.
– Что ж, протокол составлял я лично, – сказал Иванов. – И скрупулёзно зарисовал всё увиденное. Пусть даже многим предметам я не знал названия… Их я просто перенёс на бумагу. К тому же, фотоснимки тоже делал я. Одолжил у Марека Мичмана камеру.
Министр встал. Прошёлся по холлу. Придирчиво осмотрел декоративную штукатурку на стене, словно ему предстояло принять работу по её нанесению. Поправил картину. Потом бросил взгляд на Фёдора.
– Вижу, вы не понимаете намёков, – рубанул он. – Игорь Голицын – правильный аристократ. Правильный! Верный Короне на сотню процентов. Мы не смеем бросать тень на его память.
– Господин Никита Александрович, – возразил Фёдор и тоже встал с дивана. – Я всего лишь пытаюсь докопаться до истины по делу. Такова моя задача, поставленная Её Величеством! Поскольку обе дочери так складно признаются в содеянном, надлежит их обеих поместить в изолятор. Завтра же я допрошу всех, каждого свидетеля. И, сопоставив показания, выдам вердикт.
Министр вновь прошёлся. Достал портсигар, закурил сигарету. Очень приятный табак. Фёдор принюхался, запоминая его. Тончайшая бумага почти не оставляла запаха.
– Да уж, задачка, – согласился он. – Я убеждён, что всё просто. Убийство по неосторожности. Вот мой вердикт.
Иванов даже не знал, что подумать. И это – министр внутренних дел! Посмешище. Но Фёдор уже понял, что дискутировать с Муравьёвым о направлении удара, глубине погружения клинка, раневом канале и прочих частностях бесполезно. Ибо такие частности его не интересовали.
– Окончательную квалификацию я смогу дать лишь после сбора всех доказательств, – пожал плечами Фёдор.
– Я только что назвал её… – сказал министр.
– Следователь – фигура независимая, – назидательно напомнил Иванов. – Ни министр, ни Императрица, ни даже сам господь бог не вправе препятствовать моему расследованию.
Никита Александрович внимательно посмотрел на своего собеседника. В глазах его было презрение, граничащее с ненавистью. Однако же, он не решался ни давить на следователя, ни угрожать ему. В его высокопоставленной голове даже не было мысли о том, что рядовой сотрудник способен ему отказать.
– Наш с вами разговор будет передан Императрице, – с вызовом произнёс Муравьёв.
– С вашего позволения, я вернусь к своей работе, – ответил Фёдор.
Внутри у него всё закипало. Он думал, что помочь Империи может только чудо. Впрочем, ничто не должно отвлекать от единственного стоящего занятия – поиска разгадок.
Пока Муравьёв испытывал душевные терзания, силясь убедить следователя в целесообразности своих приказов… В совсем другом округе Москвы страдал совершенно другой министр. Всю жизнь этот несчастный считал своё ведомство потешным. Ассигнации, впрочем, на содержание министерства антимагии выделялись весьма нешуточные. Десятки сотрудников, главный офис в Москве (не в Петербурге, заметьте!), несколько филиалов, собственный санаторий и академия. Содержание потешного ведомства обходилось в копеечку.
– О, да, папочка… – шептала в левое ухо Петру Иванькову рыжая девушка. Лет двадцать ей было на вид, не больше. Шептала так, что даже покойники вставали – ежели они были мужского рода. Хотя бы по частям.
– Продолжай, старичок, не останавливайся, – подбадривала в правое ухо другая девушка, чуть постарше. У неё волосы были чёрные, как уголь. Голос не такой заводной, но тоже весьма яркий.
– Так, так! – рычал Иваньков своим, и в то же время не своим голосом. – Так, вот, так!
Несколько недель назад с ним произошли разительные перемены. Проснувшись утром, он осознал, что не может пошевелить рукой или ногой. Не может даже цокнуть языком. Произнести хоть что-нибудь, не может позвать на помощь. Но это состояние не было параличом, нет. Его тело, его речевой аппарат занял кто-то другой. Поначалу Пётр решил, что сошёл с ума.
Ему уже скоро должно было стукнуть шестьдесят лет, и память подводила. Да, министерское медобслуживание позволило сохранить здоровье. Но разум – штука тонкая. Пётр сотню раз видел, как его теряют в один день. Видел раздвоение личности. Психические проблемы зачастую пытались объяснить происками магии. В неё, кстати, Иваньков не верил. Раньше не верил.
– Да, папочка, да! – шептала рыжая, уже без какого-либо притворства. В её голосе удовольствие граничило с удивлением. – Боже мой! Да!
– Не выражайся! – рявкнул Иваньков и отвесил её пощёчину. Девица застонала – она любила боль в разумных её пределах.
Восторг на лице путаны был искренним, как и внезапные судороги, пронзившие ноги. Она вытянула их, затряслась и обмякла. В уголках глаз показались слёзы. В последний раз жрице любви было так хорошо месяца три тому назад, после свидания с молодым офицером. Завидев удовольствие коллеги, брюнетка с покорностью легла подле. В нетерпении провела рукой по своему совершенному телу.
– Твоя очередь! – рявкнул Иваньков тем самым своим-не своим голосом.
И бросился в атаку на брюнетку. Он брал её так, словно от этого зависела не только его жизнь, но и существование зримой Вселенной. Вертел юную красотку, то и дело меняя позы. А сам, казалось, не ведал усталости. Иваньков чувствовал всё, и несмотря на приятные ощущения, ему было очень стыдно. Очень противно. Он – министр, образованный человек. Семьянин! И они – падшие девушки. Пусть даже весьма красивые.
– Да! Да! – вскричала брюнетка. В её голосе не было притворства.
Она достигла точки эвакуации куда быстрее рыжей. Обе девушка переглянулись: даже молодые клиенты не приносили им столько удовольствия, сколько сумел выдать этот старик. Впрочем, доставка жриц любви на гору наслаждения отняла у Петра немало сил. Старые колени дрожали. Мышцы таза свело. Дыхание сбилось, а по стареющему телу стекал пот.
– Ложись, мой воин, – предложила рыжая. На её спине была огромная цветная татуировка пантеры. – Теперь моя очередь удивить тебя своими талантами.
– Я первая! – закричала брюнетка. – Я первая!
– Не ругайтесь, девочки, – сказал министр антимагии, тяжело дыша. – Делайте это по очереди. Одна пусть растирает мне мышцы, а вторая… Ну, соображайте.
Захватчик министерского тела предавался блаженству. Хотя девушки были совсем юными, сомневаться в их профессионализме не приходилось. Особенно отличилась рыжая. Ежели бы она пришла в цирк, её бы походя взяли на должность глотательницы шпаг. Горло её казалось бездонным – не смотри ты, что сама такая маленькая. И в этот момент настоящий Иваньков смог вернуть контроль над телом – на один короткий миг.
– Я ухожу! – крикнул он. – Ухожу!
На мгновение ему удалось перехватить управление: он попытался встать. Но руки красавиц тут же уложили его на огромную кровать. А пришелец нанёс такой мощный ментальный удар, что всё существо Петра пронзила боль. В этот же момент пришла разрядка. Старое тело задрожало в приступе экстаза. Девушки вытерли рты, встали – и покинули номер. Министр антимагии остался один.
– Чего ты добиваешься? – вопрошал в своей голове настоящий Иваньков. – Почто мучаешь меня?
– Никого я не мучаю, – отвечал захватчик. – Ты разве не получил удовольствие?
– У меня жена дома! – в ужасе кричал Пётр. – Что будет, когда она узнает?
– Ничего, – ответил голос. – Ещё раз попытаешься перехватить контроль – удалю.
– Как это – удалю? – беззвучно простонал Иваньков.
– Узнаешь! – сказал захватчик. – Веди себя ровно. И тогда пострадают не тысячи, а сотни. А ежели будешь мне гадить и пакостить… Я твою жёнушку разрежу пополам. У тебя на глазах. Как резать: вдоль или поперёк?
Пётр уже слышал о таких состояниях. Их называли заумно – «диссоциация личности». Якобы, она распадается на несколько частей. Но он понятия не имел, что расколотые личности могут вот так общаться между собой. И что можно сохранить ясный разум, но полностью утратить контроль над телом.
– Не пытайся понять это, старик, – произнёс захватчик. – Это явления совершенно иного порядка. Ты не сможешь постичь своим умишкой.
– У этого… Есть объяснение? – беззвучно вопрошал Иваньков.
– Не желаю вести бесед, – размышлял пришелец так, что Пётр слышал. – Эх, покурить бы… Да твои лёгкие могут схлопнуться. А они нам ещё нужны. Вот чёрт, я подумал – нам. Мне, только мне. Тебя, почитай, уже нет в этой вселенной.
И тут же рассмеялся. Иваньков начал замечать нюансы. У захватчика был лёгкий акцент. Едва уловимый. Но какой? Что-то похожее на английскую речь. У него была иная походка. Другой способ взаимодействия с людьми. Нет, это не диссоциация личности. Это в него вселилась совершенно другая сущность. Неужели это колдовство?
– А ты не так плох, старик, – похвалил захватчик. – Конечно, колдовство… То самое, от которого ты всю жизнь прятался. У меня есть имя. Ты почти угадал, но я не британец, а Ирландец.
– Ирландец? – в ужасе вопросил Пётр. – Ты – шпион?
– Ах-ха-ха! – вслух рассмеялся захватчик. – Я – тёмное зло. И твоё тело поможет мне сгустить сумрак над миром… Ещё чуточку темнее. Темнее… Как я отодрал этих шлюх? Видал? Они готовы были мне платить… Но деньги меня интересуют мало. Есть иная цель. Я воплощу её в жизнь – твоими же руками.
Настоящий Иваньков молчал. Он начал молиться, прося у бога смерть. И в этот момент ощутил такую боль, словно ему разом вырвали все зубы. Без наркоза, раскалёнными щипцами. Он захотел орать, но тело так и не выполняло его команд.
О проекте
О подписке
Другие проекты