Глава четвертая. Развязка

31 мая 1914 года медсестра полевого лазарета на Болгарской базе учебного отряда русских авиаторов, английская подданная Элиза Рашель сидит за столом в импровизированной ординаторской. Она заполняет журнал, пишет автоматически, напряженно думая о чем-то своем, полностью погруженная в свои тревожные мысли. Вздрагивает от неожиданности, когда в каморку влетает возбужденный Кириллов в плотном летном комбинезоне, в шлеме со сдвинутыми наверх очками и маленьким полевым цветком в кулаке.

С его появлением в сознание девушки врываются все звуки и запахи жизни за пределами лазарета. Это и рев авиационных моторов, и крики людей на аэродроме и ароматы зелени, смешиваемые с запахами бензина. Она словно очнулась, а Кириллов уже нетерпеливо гарцует рядом и поглядывает на окошко в потолке палатки. В его объятии и голосе чувствуется гамма различных эмоций, от горечи вот этого, в данный момент вынужденного, хоть и короткого расставания с любимым человеком до радостного предвкушения предстоящего полета и ожидания неизведанных, по сути опасных приключений:

– Красавица моя, Лемешев ждет, я думал ты к аэроплану подойдешь пожелать нам удачи.

Элиза наоборот ровна, она не поддается возбуждению и кажется, намеренно затягивает разговор:

– Подойду, Алеша, дорогой, обязательно подойду. Вот вместе сейчас и пойдем. Только мне что-то сказать тебе надо. Важное. Но ты не думай, отговаривать снова не буду, вас уже сам Господь Бог не остановит, я же вижу.

Но Кириллову не терпится, да и Игорь не хочет больше ждать и подает знаки в виде все возрастающего шума винтов:

– Может потом? Вернемся, и все расскажешь. Игорь уже слышишь, как двигатель форсирует, топливо зря расходует. Правда, Элиза, времени совсем нет.

Он торопливо вытягивает шею, нервно выглядывая через проем окошка. Но Элиза раздраженно сбивает темп:

– Потерпит твой Игорь… Куда ты там все время выглядываешь?

– На часы смотрю. Ты разве их не видела? Вон там они всегда укреплены на высокой мачте и всегда закрыты брезентовым чехлом. А в дни ответственных полетов, вот как наш сегодня, их открывают для контроля времени полета. Чтобы все видели.

Снаружи сквозь шум мотора пробивается резкий голос: «Кириллов, время уходит!». Элиза становится на табуретку и тоже выглядывает в окошко. То, что она видит, приводит её в необъяснимое для Алексея смятение:

– Ничего себе… Постой, Алексей, а я ведь во сне еще в Петербурге эти часы видела. Такой же огромный белый циферблат, кроваво-красный сектор… Наваждение какое-то… Разве так может быть? На этих сейчас без пяти минут десять. На циферблате от 13:30 до 14:00 резко выделяется красный сектор. Что все это означает?

Алексей уже не знает, что можно в такой ситуации предпринять. Он хватает девушку в охапку, снимает с табуретки и бережно ставит на пол. С отчаянием он умоляет:

– Потом, дорогая, потом тебе механики все объяснят. А мне бежать нужно, вылет в десять, все рассчитано от этой засечки… А он уже столько топлива сжег…

Элиза понимает, что задерживать его нельзя, тоже начинает паниковать, но и отпустить просто так не может:

– Да подожди ты! Я должна сказать это прямо сейчас!

– Что сказать, что?!

– Я беременна, Алеша. – Выдыхает она.

Алексей опускается на табуретку, мотор под нажимом Лемешева кажется, сейчас взорвется:

– Я не понял, шум такой, не разобрать ничего.

– У тебя ребенок будет, Алеша!

– Ребенок…, какой ребенок, когда?

– Какой именно, мальчик или девочка, пока неизвестно, а появится месяцев через восемь.

Несмотря на шумовые знаки Лемешева, Алексей на несколько секунд замер, как будто отключился. Потом, пораженный известием вскакивает, обнимает подругу, запачкав своим комбинезоном белый халат:

– Вот это новость. Это потрясающая новость! – целует родное лицо, обхватив огромными руками, – за все последнее время лучшая новость в мире!

– А самая худшая новость в мире этот ваш полет… – Она высвобождается.

– Да не волнуйся ты так! – Затараторил очнувшийся будущий отец. – Смотри, туда и обратно двести километров. Сесть на острове нельзя, Лемешев уже убедился. Сделаем круга два-три, обнаружим террористов, гранаты я сброшу, и вернемся. При нашей скорости самолета на все про все уйдет три часа. А заправки у нас хватает на четыре часа. Полная гарантия.

– А красный сектор на часах зачем?

– Да ни зачем! Просто так. Ребята расскажут. Все! Улетучиваюсь…

Выбегает из палатки, через несколько секунд двигатель набирает обороты, его шум становится невыносимым. Элиза поспешно следует за женихом, аэроплан Блерио XI после короткого разбега поднимается в воздух, обдавая её горячими, пропитанными бензином струями, и уходит в сторону гор.

Она смотрит ему вслед, смотрит на высохшее, каменистое поле, где когда-то сняли урожай, видит одинокую, чудом сохранившуюся на этом бескрайнем поле высокую соломину пшеницы, являющую наглядный пример истинного упорства. Наступает полная тишина.

* * *

В ожидании самолета Элиза устраивается рядом с летным полем. Табурет из ординаторской она ставит на твердую землю так, чтобы горы, в направлении которых они улетели, остались немного правей вышки с укрепленными на ней часами. Она действительно не обращала раньше на них внимания, поскольку часы обычно, как объяснил Алеша, накрыты брезентовым чехлом.

Почти не отрываясь, она следит за черными, жирными стрелками на огромном белом фоне. Поле циферблата с десяти часов до тринадцати закрашено бледно-зеленым цветом, с тринадцати до тринадцати тридцати – серая зона, с тринадцати тридцати сектор сначала ярко красный, ближе к четырнадцати закрашен темно бордовым. После четырнадцати часов на циферблате ровная белая зона.

Сейчас половина первого, стрелки словно застыли, как будто время остановилось. Элиза поминутно переводит взгляд с них на синие горы вдали, но нигде ничего не меняется. Иногда над полем пролетают большие птицы, но она уже не реагирует на них. Жизнь на аэродроме затихла, персонал разошелся по своим делам, предоставив медсестре возможность интимного предвкушения встречи с женихом. Чтобы занять томительное ожидание, она вспоминает лекции по истории взаимоотношений своей страны с Российской империей.

Её неприятно тогда поразило, как в годы Крымской войны в Соединённом Королевстве Великобритании и Ирландии активно выращивались «антироссийские настроения». Элиза обсуждала с матерью, откуда такая упорная направленность. Авдотья Волконская, женщина всесторонне образованная, рассуждала масштабно, но кратко и доходчиво.

Британская империя в начале ХХ века владела территориями на пяти континентах общей площадью более тридцати миллионов квадратных километров. Управление владениями помимо трудностей с обширной географией начало сильно усложняться растущими националистическими движениями в колониях. В то же время богатая ресурсами Россия обладает землями, ненамного меньшими, но не разбросанными по всему миру, а соединенными воедино на одном континенте. Английским аристократам невозможно понять, с какой это стати ленивым и темным русским достались все блага, и конечно, уверены они, эти варвары не умеют ими цивилизованно распорядиться. Отсюда гениальная своей простотой логика – намного проще и выгоднее завладеть русскими землями, нежели носиться с разбросанными, неуправляемыми колониями.

Никакая страна так много и стремительно не теряла, нигде правители и аристократия не испытывали того унижения, которое возникало на родине Элизы вследствие стремительного сокращения мирового влияния. Никакие Франция с Испанией не испытывали такой эффект Шагреневой кожи, когда стремительно и неумолимо сокращаются территории и ресурсы при возрастании высокомерного, спесивого желания оставаться мировым лидером.

И только такой лакомый кусок как Россия в начале века мог спасти амбиции правящей элиты Англии. Трезвости рассуждений и военного опыта англичанам хватало, чтобы понять бессмысленность прямого военного противостояния с русской армией. Поэтому они и действуют тайно, исподтишка, чужими руками, провокациями и диверсиями.

И нет у России более опасного врага, чем враг скрытый. Но от замысла до исполнения путь сложный, долгий, требующий всесторонней подготовки, в том числе и воздействия на сознание общественности. The Economist особенно старался. Формируя русофобию и милитаристские антироссийские настроения в Великобритании, писал: «мы надеемся взять Севастополь, революционизировать Грузию».

Еще в XIX веке Первый лорд адмиралтейства Великобритании, обсуждая в парламенте положение королевского флота, сформулировал постулат, который добросовестная начинающая дипломат хорошо запомнила: «Ни одному российскому военному кораблю не должно быть разрешено курсировать в Чёрном море».

Те еще сволочи, эти Первые лорды – злорадно усмехнулась Элиза, напряженно вглядываясь в горизонт. Исторический экскурс, который представлялся объемным и громоздким, занял в её воспоминаниях десять минут. Думать о родных на этом чужом поле, в особенности об Алеше в тревожном ожидании, ей не хотелось. Попыталась представить Санкт Петербург, свою работу в Посольстве, дядюшку Джорджа и поймала себя на мысли, что не может вспомнить, как выглядел Первый лорд Стаффроу.

У них, наверное, не было своего определенного, запоминающегося лица, и Элиза подумала, что Первый лорд может быть любым в зависимости от времени, обстановки, будь он главой Адмиралтейства или Казначейства. Пытаясь слепить в своем представлении собирательный образ, Элиза вспомнила Достоевского с его Ставрогиным. Как-то мудрено Федор Михайлович высказался о таком человеке, «не верующем вере наших верующих и требующим веры полной, совершенной, иначе…».

Молодой человек, от которого все дамы были без ума. Они резко разделились на две стороны – в одной обожали его, а в другой ненавидели до кровомщения; но без ума были и те и другие. Типичный английский политик высокого ранга. Вроде бы воспитан и изыскан, но в то же время заносчив и самоуверен, как никто. В любое время подобно зверю может показать свои когти.

У Достоевского реестр ставрогинских грехов увеличивается, тот участвует в дуэли с порядочным человеком, калечит судьбу Лизы Тушиной и толкает ее на гибель, провоцирует убийство своей жены и ее брата, является вдохновителем разгулявшихся «бесов»… Ну, в общем портрет Первого лорда есть с кого писать. При этом образованная молодая дипломат и секретарь Посольства понимает, что номинальным лидером остается премьер-министр.

Нынешний, кстати, довольно симпатичный Асквит, ввел социальную страховку, государственное пенсионное обеспечение… он имеет свое лицо и очень даже приятное. Наплодил кучу детей, словом, нормальный такой денди. Но Первые лорды типа Стаффроу, которые отчаянно лезут наверх, оглашая самые радикальные и скандальные идеи, они теряют устойчивый облик и, что еще опаснее, воспринимаются как политические лидеры.

Разгулявшиеся бесы… да, пожалуй… Но и Элиза разгулялась в своих фантазиях и не заметила, как короткая стрелка приблизилась к часу. По-прежнему, вокруг никого не было, горизонт чист, самолета не видно, и девушка начала беспокоиться:

– Кто-нибудь! Пожалуйста! Объясните мне, что значат эти часы?

Неслышно появляется незнакомая фигура в полувоенной форме грязно-зеленного цвета. Соломенные волосы разметались над узкими плечами, в неприятном, с тонкими губами женском лице проглядывает злорадная улыбочка. Откуда-то едва слышно раздается неспешный металлический звук метронома. Фигура с готовностью, ерническим тоном отвечает:

– С удовольствием, герцогиня, с удовольствием все сейчас объясню. Смотрите: в десять утра ваш драгоценный Кириллов с развращенным вами геройским пилотом вылетели ловить отчаянных сербов. Рассчитывают управиться за три часа, вернуться на аэродром к тринадцати ноль-ноль, то есть – посмотрите на стрелки – через шесть минут. Но, по-моему, это очень наивно…

В голове Элизы метроном звучит все отчетливее. Она до боли в глазах всматривается в чистое небо, машинально отмечает «Откуда он… она взялась? Неужели Стаффроу?!», но думать уже некогда, спорить некогда, она просто тихо, почти жалобно спрашивает:

– А что означает серый сектор?

Часовая стрелка переходит тринадцать, звук метронома усиливается, его темп возрастает, новоявленный Стаффроу радостно объявляет:

– С начала этого сектора, с тринадцати часов двигатель будет работать ровно час. На столько ему хватит топлива. С тринадцати тридцати начинается опасная часть полета, топлива остается только на подход к полосе и посадку. В округе вашего аэродрома сплошные горы и леса, сесть можно только здесь.

Минутная стрелка теперь ползет быстро, нагло и уверенно. Насколько совсем недавно Элиза торопила эти стрелки, в ожидании самолета строила в голове целые политические конструкции, настолько сейчас она всеми силами хотела бы притормозить их движение. Полчаса для бедной девушки теперь спрессовались в мгновение, эта проклятая минутная неотвратимо приближается к отметке тринадцать тридцать, а самолета все нет.

Звук метронома становится громким, его темп еще больше возрастает, не в силах оторвать взгляда от этой ненавистной жирной стрелки, несчастная отчаянно пытается закричать на весь аэродром, но получается лишь хриплый шепот:

– А бордовое на этих дьявольских часах?

Стрелка уже в бордовом секторе, звук метронома становится невыносимым, темп ударов настолько высокий, что они почти сливаются. Часовая стрелка замирает около двух, минутная совсем близко к двенадцати, звук метронома на максимуме.

В четырнадцать часов метроном резко обрывается, раздается ровное надсадное гудение как на больничном аппарате, вскорости и оно плавно затихает. Элиза в ужасе смотрит на Стаффроу с немым вопросом и получает сокрушительный ответ:

– Все, голубушка. Финита ля комедия. А вы думали, с английской разведкой все так просто…

Девушка теряет сознание.

* * *