Вероятно, именно в такую очаровательную зимнюю пору, а также в свете того, что за последние двести лет устойчивый поток евреев стремился из засушливых долин их родной Иудеи к горам Галилеи, подвигнул Ирода Антипу построить здесь город, впоследствии столицу еврейского государства. Следует отметить, что дело не только в том, что постоянный приток евреев в Галилею сделал ее наиболее населенным районом Палестины, прежде всего по плотности еврейской его части. Просто эти земли всегда традиционно с древних времен были облюбованы Хасмонской династией. Именно сюда патриарх Маттафей со своими пятью сыновьями бежал с началом Великой аграрной войны евреев двести лет тому назад. Здесь он нашел себе убежище и кров, чтобы через некоторое время в конце концов освободить Храм в Иерусалиме и вычистить его. Все население Галилеи покинуло свои дома и отправилось пешком в Иерусалим почтить Маккавеев и Бога. Все принимавшие участие в войне, то есть фактически весь народ Галилеи, вошли в Святой город. С тех пор население Галилеи увеличилось в сотню раз.

Ирод Антипа приходился сыном Ироду Великому, а ни один сын Ирода Великого не мог спокойно жить в Иерусалиме, где каждый камень, каждая улица, каждый дом напоминают о непередаваемых жестокостях и мерзостях их отца. В Галилее не вспоминали деяния отца, здесь легче было забывать и прощать. Поэтому именно здесь, на берегу Тиберийского озера, Ирод Антипа и построил свой город.

Землю под строительство города выделили всего за три года до появления Беренис на свет, но уже через год после ее рождения строительство многих улиц и домов было завершено. Таким образом, когда Беренис и ее брат вернулись из Иерусалима и Кесарии, городу Тиберию исполнилось уже восемнадцать лет. Но для Беренис он существовал всегда, здесь она родилась, здесь было все, на что впервые упал ее взгляд. В детских воспоминаниях Беренис сохранились еще строительные леса у половины строений, прекрасно помнила она греческих архитекторов и инженеров, сновавших вокруг недостроенных дворцов. Этих больших чернобородых мужчин, которые подбрасывали ее вверх на своих руках, деликатно поправляли ее неуклюжий греческий язык и удовлетворяли ненасытный интерес Беренис подробностями об этой удивительной паутине мысов, гор и островов, выраженных одним словом – Греция. Город Тиберий был назван в честь императора Рима, но строился руками евреев и греков. Когда девочка только еще выучилась читать и писать, она узнала, что мир во всей его красоте и всеми его знаниями обязан евреям и грекам – железному кулаку и Риму.

Как и для большинства еврейских детей того времени, Греция для Беренис была страной чудес, сказок, удивительной мечты, мифов, – страной, где невозможное становится возможным. Она знала, что евреи и спартанцы – кровные братья. Царь Спарты связал себя с царем иудеев клятвой вечной верности. Само собой разумеется, оба народа были вассалами Рима. От античной Спарты осталось только воспоминание, но Беренис хорошо помнила историю семи сотен спартанских наемников, которые предали сирийского императора во время Великой аграрной войны и встали под знамена Иуды Беиматтафея Маккавеев, а также о том, как их командир Лает и Иуда поклялись на крови в вечной любви и дружбе. Инженер-грек объяснил девочке, что благодаря этому обряду к ее крови теперь примешана кровь лацедамонян. Поэтому она является одновременно царевной и Спарты, и Иудеи. Греки сделали из этого факта игру, кланяясь и приветствуя ее высочество при встрече, а она в ответ смеялась от радости. Иногда лица греков становились мрачными при воспоминании о том, что Спарты больше нет, да и былой Греции тоже.

Греки построили Ироду Антипе благородный город на берегу моря Галилеи. Они умели это делать так, как никто на земле. И уж точно не евреи, для которых сама мысль построить город на пустом месте казалась невероятной. Еврейские города были старыми, как само время. Никто их не строил. Иерусалим, Иерихон, Гибеон, Шешем и Вифлеем стояли на своих местах с тех пор, как первые евреи ступили на землю Израиля. А здесь греческие инженеры с четырьмя сотнями еврейских и местных рабочих заложили стены и улицы, спланировали дома и начали с рытья траншей под фундаменты. В ходе земляных работ было обнаружено древнее кладбище, место захоронения давно забытого народа, который жил здесь до евреев. Еврейские рабочие побросали инструменты и заявили, что они будут прокляты и проклят будет этот город, нарушивший покой мертвых. Нашлись даже те, кто утверждал, что проклятие, наложенное на Ирода Великого и все его семя, будет вечным. Ирод Антипа вынужден был отправиться в Иерусалим и просить вмешательства верховного жреца, чтобы продолжить работы. Хотя это место по-прежнему считалось нечистым, евреи начали стекаться сюда, когда стены еще не были завершены. Дома стояли в строительных лесах, а Тиберий уже становился центром ремесел и торговли. Сюда понаехали лучшие ремесленники и художники Израиля – евреи и греки. Появились купцы и банкиры, посредники в торговле зерном и мануфактурой. Рыбу ловили в озере, коптили, солили и вялили, а потом отправляли кораблями куда только можно, даже в Рим. Одна дорога была проложена на север через хребты в сторону Калки, другая – на юг, а третья в западном направлении – к морю.

Девятнадцать лет назад здесь было пустое пастбище. Теперь – Беренис это знала – можно сидеть, не покидая Тиберия, а весь мир станет проходить перед тобой.

В Тиберии, как и в других городах Израиля, пророк считался неприкосновенным. Прапрадед Беренис Ирод Великий, правда, был не из тех, кто чтит традиции. Он перебил всех пророков с той же легкостью, какую проявлял в отношении обычных убийц. Тем не менее его дети и дети его детей вернулись к старым законам, обеспечивающим неприкосновенность тех, чья речь вдохновлялась высшими силами. Не все они были настоящими пророками, только время могло определить, кто истинный, а кто фальшивый. Однако эти худые, одетые в шкуры люди продолжали очень старую традицию. На рынках городов они призывали кары господние на грешников и во всеуслышание перечисляли прегрешения сильных мира сего. Один из них по имени Джошуа стоял на большом центральном рынке Тиберия уже на следующий день после возвращения царя Агриппы, понося молодого правителя и его сестру. Беренис доставалось больше всего. Огромная толпа собралась послушать вариации Джошуа о том, как она приказала запороть до смерти молодого воина Израиля, измышления о ее кровосмесительной связи с братом Агриппой, ее насмешках над Богом в храме Иерусалима. Он обвинял ее и в смерти ее отца.

Беренис все это стало известно, и она попросила брата:

– Заставь его замолчать.

Но брат отказался.

– Все это ничто, – сказал он, – ничто и даже менее того. Я не подниму руку на пророка. Нет.

Они жили в царском дворце, изолированные от всего мира и оттого еще более одинокие, чем раньше. Вели себя брат с сестрой как дети, бродя по дворцу, никого не опасаясь и ни с кем не считаясь. Они были теперь здесь хозяевами.

Иногда они просто капризничали. Городом практически правил совет из десяти старейшин, над которыми был поставлен арчон Исаак Бенабрам, старик, работавший с первыми строителями города. Сейчас совет и арчон ждали обращения к ним царя. Но Агриппа и Беренис играли в прятки в лабиринте коридоров дворца. Сенешали искали царя, а тот с сестрой в это время спускался по винтовой лестнице к купальному павильончику на берегу озера. Они никогда раньше не знали о существовании этого павильончика. Наступала темнота, они бросились в теплые воды озера и заплыли далеко-далеко от берега.

Лежа на воде, слегка загребая руками (Беренис научилась плавать тогда же, как стала ходить) и наблюдая за огнями Тиберия, сестра обратилась к брату:

– Мне кажется, по тому, что я сейчас чувствую, это именно то, что мы называем счастьем.

– Ненавижу этот город, – возразил Агриппа.

– Ты не хочешь быть царем?

– Нет, – ответил брат.

– Но тебе придется им стать. Ты знаешь это, не так ли?

– Знаю, – произнес Агриппа.

Для Беренис он уже был царем. А для себя она нашла другое занятие. В то время как Агриппа восседал на своем троне, пытаясь нащупать правила поведения и принятия решений, Беренис оказалась в необычной роли – министра по всем проблемам без формального права их решения. Другими словами, народ шел к ней, и шестнадцатилетняя девушка вершила власть и фактически принимала решения. Ей это нравилось.

Через пять дней после их возвращения в Тиберии объявился муж Беренис, царь Калки. Известия о его прибытии поступили до появления Ирода. Беренис с Агриппой знали о том, что он едет. Они выслали наблюдателей на городские стены, и, как только свита Ирода появилась в их поле зрения, ворота Тиберия закрылись. Это было продуманное и рассчитанное оскорбление, к тому же нанесенное не без риска. Калки не такой великий город, как Рим или Иерусалим, но все равно последствия могли быть ощутимыми. И если сейчас Ирод пришел отдать почести памяти своего брата с двумя сотнями всадников в бронзовых доспехах, следовало помнить, что в случае необходимости он мог бы выставить несколько тысяч воинов. Калки, лежащий в восьмидесяти милях к северу от Тиберия на склонах долины Мизпа, был старинной столицей Итуреи. Большинство населения города – местные жители, однако решающую его часть – титулованную аристократию – составляли евреи, зажиточные и полновластные, с сильными и влиятельными связями в Храме Иерусалима. Они могли не любить своего царя Ирода, но вряд ли им пришлись бы по вкусу оскорбления в его адрес со стороны юноши и девушки из Тиберия.

Агриппа и Беренис стояли на стене над воротами и наблюдали за Иродом, который, сидя на лошади, смотрел на них с растущим негодованием. Тяжелый, краснолицый, с толстой шеей, он каким-то чудом пронес свое толстое тело от Калки до Тиберия, путешествуя шесть дней по разбитым горным дорогам. Других, кроме нескольких с твердым покрытием, построенных римлянами на побережье, в Палестине не было. Его охраняли две сотни вооруженных всадников, половина которых носила, исходя из торжественности момента, золоченые шлемы, сопровождали более двадцати мужчин и женщин свиты, не менее сотни рабов обоего пола, а также сотни вьючных животных и двухколесных багажных повозок. Сейчас эта неуклюжая процессия сгрудилась под городскими стенами. Вопли животных сливались с возгласами недовольства и удивления. Никто не понимал, что здесь происходит. Хриплым голосом Ирод кричал своей жене:

– Черт меня побери, что это такое? Что вы там надумали? Откройте ворота! Слышите, я приказываю!

Суматоха, крики и ржание лошадей привлекли людей, бегом спешащих к воротам со всего города. Скоро стены его заполнили жители. Народ забавлялся веселым зрелищем. Все симпатизировали своему царю. Никто не имел ничего против Ирода Калки, но он пытался войти в город, и жители, естественно, были на стороне тех, кто его не пускал.

Терпение Ирода истощилось. Он взял копье у одного из всадников, повернул его тупым концом и начал стучать им в ворота, рыча:

– Открой, слышишь, сука! Я пришел отдать почести моему брату! Открывай!

Со стены Беренис равнодушно взирала на мужа. Брат сказал ей:

– Его может хватить удар, если он не прекратит это. Никогда не предполагал, что твой старик такой толстый и темпераментный. Можно только предположить, какой он в постели!

Беренис ничего не ответила, а Агриппа продолжил:

– Он мне действует на нервы своими криками и стуком.

– Когда он сам себя заводит, то часто теряет контроль, – согласилась Беренис.

Ирод отбросил копье, несколько раз глубоко вздохнул и обратился к жене:

– Хватит, Беренис. По-моему, все это зашло слишком далеко. Ты собираешься открывать ворота и впускать нас в город?

– Не собираюсь, – ответила Беренис.

– Почему? Ты потеряла рассудок?

К этому моменту городские дети, естественные хранители всех черных ходов в стене, открыли маленькие дверцы и высыпали наружу, выкрикивая оскорбления в адрес сопровождающих Ирода людей и бросая гальку в лошадей. Вооруженная охрана Ирода бранилась, дети тоже за словом в карман не лезли. Ирод попытался перекричать поднявшийся гвалт, но большую часть его слов Беренис не расслышала. Впервые он заговорил о супружеском долге жены.

– Как тебе не стыдно называть меня женой? – ответила Беренис. – По возрасту я тебе внучка.

– Что?

– Внучка.

– При чем тут моя внучка?

– Иди домой. Ты мне надоел. Я устала от тебя.

– Кем ты стала?

– От тебя устала.

Воины на стенах ревели от хохота.

– У меня умер брат. Ты не можешь не позволить мне выразить свое почтение его праху.

– Оплакивай его дома.

– Что?

– Пошел вон! – крикнул семнадцатилетний царь.

– Ты обязана подчиняться мне! Ты моя жена! – кричал Ирод.

Беренис отвернулась.

– Пошли, брат, – обратилась она к Агриппе. – Я устала играть в игры с этим толстым стариком.

Ирод сказал, что не вернется в Калки до тех пор, пока его не пустят в город, и предупредил, что, если Беренис и Агриппа оставят ворота закрытыми, он отправит послов в Рим, доложит о случившемся самому императору Клавдию. Ирод приказал разбить лагерь на берегу озера в полумиле от города. С верхних этажей из окон дворца Беренис видела мужа, который стоял перед своей палаткой и глядел на город.

Она никогда не забавлялась с куклами, как другие дети. Детство ее осталось позади, не оставив памяти о прошедшем времени. Теперь она играла в замечательную, бесконечно сложную и захватывающую игру – интриг за троном – на огромной игровой площадке Палестины. И без сомнения, это была, после Рима, самая большая и богатая территория античного мира. Она простиралась от пустыни на юге до бывшей Финикии на севере, включая часть старой Финикии и часть Итурии. В состав Палестины входили: Галилея, Башаны, Самария, Иудея, Идумея и Переи с маленьким доминионом за своими пределами, где когда-то жили древние трансиорданские народы эдомиты, моабиты и аммониты. Вся эта обширная территория была отдана под скипетр умершего Агриппы его другом императором Рима. Сейчас, с населением, состоящим из двадцати разных, расколотых между собой народов, она бы распалась на куски за ночь, если бы не невидимая, но постоянно напоминающая о себе сила Рима. Двое странных детей в Тиберии скорее были не правителями, а служили лишь напоминанием об этой силе.

Однако Беренис в тот короткий промежуток времени казалось, что именно она управляет, руководит и двигает фигурами власти. Почти во всех случаях ее брат Агриппа делал так, как ему советовала она. Самые разные люди – солдаты и купцы, жрецы и вожди бедуинов, мелкие дворяне и арчоны этого города, этнархи того или иного района, раввины и левиты – хлынули в Тиберий с первых же дней правления Агриппы. Все они не столько хотели встретиться с царем, сколько увидеть его красивую, зеленоглазую сестру, имя которой было в Израиле у всех на устах.

Одним из таких посетителей был еврей из Александрии по имени Фило. Как только Беренис услышала, что он прибыл в город, она приказала немедленно привести его. И вот теперь перед ней стоит высокий худощавый мужчина шестидесяти четырех лет, со снежно-белыми волосами и бородой, с темно-синими глазами, в простой белой рубашке и, в знак скорби по усопшему, – босой. Старик тепло улыбнулся ей, поклонился и поцеловал руку. Для него принесли кресло и поднос со свежими фруктами и вином. Гость никак не мог отвести глаз от хозяйки.

– Неужели передо мной, – произнес он наконец, – тот самый ребенок, которого привезли к нам в Александрию, – напуганная девочка, гадавшая, какая судьба ожидает ее среди варваров? Ты помнишь меня, Беренис? Я Фило, тот, кто мог бы стать твоим дядей, останься в живых тот несчастный мальчик, мой племянник. Алабарх Александр – мой брат. Ты конечно же помнишь?

– Могла ли я забыть? – улыбнулась Беренис. – И даже если бы забыла – тебя знает весь мир. Кто на этом свете не слышал о Фило – Платоне, Сократе и Еврипиде нашего времени. Знаете, я не совсем уж неграмотная юная дикарка, как некоторые пытаются меня представить. Не все из написанного тобой мною прочитано, но я ознакомилась с твоими «Метафизикой», «Путешествием», с некоторыми главами «Гонений»…

– Никакая не дикарка, моя дорогая, – возразил Фило. – Я знал маленькую девочку, очаровательную настолько, что она сама этого не осознавала. И вот я вижу женщину еще более очаровательную, о которой говорит весь мир.

– О чудовище Беренис?

– О нет, нет, – возразил Фило. – В моем мире нет чудовищ, моя дорогая. Только мужчины и женщины, обуреваемые сомнениями и незнанием, движимые и принуждаемые к поступкам, которые они совершают. Люди – плохие судьи, и они осуждают то, что мы называем злом, но они должны еще и понимать, что такое добро. Поэтому, когда до нас дошли известия о смерти великого царя Агриппы, было решено, что я отправлюсь в Тиберий и выскажу соболезнования от себя, своего брата и всего сообщества евреев Александрии. Ведь даже несмотря на вмешательство смерти, мы связаны узами обручения. У нас была, пожалуй, чересчур заносчивая мечта, которой мы тешили свое самолюбие, что наш дом будет связан с домом Ирода и домом Маттафея и мы создадим для всех евреев такую царскую семью, о которой говорили древние греки, обсуждая роль царя-философа. Слишком заносчивая мечта, слишком тщеславная, я думаю. Как можно предвидеть, что будущее нам готовит? Но в любом случае связи остались, и мы в Александрии оплакивали твоего отца. Синагоги были полны, весь народ молился Богу, чтобы он проявил доброту и понимание к душе твоего августейшего отца. Вот такие мы еще дети, что просим Бога быть добрым.

Беренис не знала, как отвечать ему. Глядя на простодушное лицо Фило и в его ясные голубые глаза, нельзя было обойтись вежливыми банальностями, которые она обычно использовала в разговоре.

– Мой отец… – начала Беренис.

– Я знаю о твоем отце больше, чем можно себе представить, Беренис, но я сужу о нем вне всякой предвзятости. Существует много более простых занятий, чем быть царем. Четыре года он правил Израилем, и за это время мы смогли ощутить чувство собственного достоинства. Для нас это очень важное чувство. Настолько важное, что мы готовы терпеть ненависть и презрение миллионов, но не согласимся поступиться толикой его.

– Это ты о моем отце? – удивилась Беренис. Смущение, которое она испытала, принимая у себя живую легенду иудейской философии, этого высокого, с белой бородой еврея из Александрии, обладающего властью царевича без царства, чья семья считается одной из трех самых богатых в мире, прошло. Теперь Беренис чувствовала раздражение, возбуждение и по-детски не могла скрыть досаду. Она еще могла терпеть похвалы в адрес своего отца со стороны других людей, но не Фило. – Я думаю, ты не знал его. Совсем не знал.

– Возможно.

– Ты знаешь, кто мой муж?

– Ирод Калки.

– Это мое наследство, доставшееся от отца…

– Разделяю твои чувства.

– Это и кровь Ирода.

– Кровь Ирода отнюдь не проклятие, Беренис.

– Пожалуйста, оставь меня, – попросила она Фило. – Мы с братом побеседуем с тобой позднее. А сейчас я устала.

Он ушел и без обиды, и, как только вышел, Беренис закрыла лицо руками. Тело ее сотрясали тяжкие рыдания без слез.