– Хочу распять мерзавца. В любом случае кого-то надо обвинить и наказать. А сейчас только и разговоров о том, как Финис переоделся египтянином. Никто за него не подумает заступиться.

– Разумно, – согласилась Беренис. – Когда кого-то за что-то наказывают, это всегда полезно. Люди перестают болтать и распускать слухи. Не надо его распинать. Просто повесить.

– Почему? – запротестовал Агриппа. – Он мне всегда был ненавистен. Этот наушник, распространитель небылиц, ничтожный и никчемный обжора…

– Знаю, знаю. Но в качестве твоего первого официального акта такая жестокая казнь будет плохо выглядеть. Да и фарисеи останутся недовольны. К тому же Финис не убивал нашего отца.

– Тогда он будет повешен, – пожал плечами Агриппа.

– Как хочешь, – безразличным голосом произнесла Беренис.

Время в Иерусалиме течет по странным законам.

Иерусалим помнил Беренис, и он, в свою очередь, всплыл в ее памяти. Город ждал ее, и иногда Беренис казалось, что она чувствует это. Мысленно по памяти она воспроизводила его от края до края. Беренис много раз приезжала в Иерусалим, однако за последние четыре года не была здесь ни разу. Беренис видела город, когда была ребенком, а сейчас она уже стала женщиной.

Иерусалим как бы парил в воздухе. Без опоры этот город Бога просто плыл, поднятый над грешной землей его божественным дыханием, сияя серебром и золотом в лучах утреннего солнца. Видел ли кто-нибудь Иерусалим таким раньше? Она шла с Агриппой позади носилок с умирающей Кипрой во главе процессии. Пораженные зрелищем, они остановились, не в силах отвести глаза.

Город они увидели в двух местах сразу: одновременно над ними и под ними, здесь и сейчас, в прошлом и в будущем. Беренис смотрела на него сверху, но ей казалось, что город все еще висит в воздухе. Она не могла произнести ни слова, ей привиделось, что она видит часть самой себя, причем ту, о которой она и не подозревала.

По мере приближения процессии к воротам Иерусалима все больше людей собиралось, чтобы проститься с останками своего царя. Четыре года он был царем над ними, и все эти годы они знали: их царь следовал заветам Священной Торы. Чем он еще занимался, они не представляли себе, да и не хотели знать. Для них важно было одно: царь евреев скончался, снискав себе славу святого.

Люди рвали на себе одежду и посыпали головы пеплом. Все рыдали от горя. И когда перед ними проносили царицу, лежащую на одре смерти, а за ней шли брат и сестра – Агриппа и Беренис, живая кровь Маккавеев, – простые люди затихали и стояли, молча проливая слезы. Все больше народу выходило за ворота. И вот уже сотни, а потом тысячи человек стояли стеной вдоль дороги, плача.

Что побудило Беренис сделать это, она не знала. Просто скинула сандалии и пошла пешком по пыли. Брат последовал ее примеру. И она тоже начала плакать, не по своей воле, не от горя или боли, а потому, что наплыв эмоций от тысяч рыдающих людей был настолько силен, что она не смогла с ним справиться. Не важно, что стоящие перед ней люди – всего лишь простые обитатели улиц Иерусалима. Понятие Исроел, как указано в книге Левитов, определяет принадлежность к духовенству, монарху или благородному сословию по наличию крови из рода Давида, Маккавеев или Аарона. Беренис в данный момент оказалась с простым народом, ее сердце разрывалось от страдания тем сильнее, что ей не по ком было плакать и скорбеть.

За воротами города процессия остановилась. Толпа растеклась по всему холму, на который поднималась дорога. Остановка случилась из-за того, что они вышли из ворот Ирода на дорогу из Самарии в Иерихон, представляющую собой всего лишь пыльную тропу по сравнению с главным трактом. Но то была воля Кипры: войти в город именно здесь, а не в большие Дамасские ворота, так как Агриппа принадлежал к дому Ирода и был Иродом по крови. Она лежала при смерти и не думала теперь о грехах прадеда. Пусть тот же Бог, который сделал его царем Израиля, покарает Ирода, но имя и рука Ирода связаны с этими воротами, и было бы правильно и символично, что тело его правнука пройдет через них.

Перед воротами стоял верховный жрец, старик Элионай. Его белоснежная борода спадала до пояса, он поднял вверх руки, требуя внимания. В наступившей тишине верховный жрец начал погребальную проповедь:

– Благословенно и священно да будет великое имя Иеговы повсюду на земле, которую он создал по воле своей. Да приидет царствие его в вашу жизнь, в ваши дни, и свершится это, тем самым, в дни всей семьи Израилевой! Аминь!

– Аминь! – подхватили тысячи голосов.

На арамейском теперь уже молились все люди, заполнившие пространство между стенами города:

– Со святых небес мир и жизнь снизойди на нас! На весь Израиль! Аминь!

Далеко в долине Иерихона жители услышали гулкое эхо.

Кипра осталась в Иерусалиме. Она знала, что умирает, и решила умереть там, где последний ее взгляд остановится на сияющих стенах Храма. В любом случае климат Иерусалима, прохладный и сухой, был намного здоровее, чем жаркий климат прибрежной равнины, и уж ни в какое сравнение не шел с давящим пеклом побережья Тиберийского озера, моря Галилеи, где остался ее дом. Часть старинного дворца пришлось перестроить и приспособить для проживания Кипры. Все было подготовлено наилучшим образом ее служанками, оставшимися при ней. Беренис лично занималась всем, и вовсе не из чувства долга или привязанности, а потому, что открыла для себя нечто новое и приятное: стоило ей сказать, приказать или дать указание, как ей подчинялись с большей готовностью, чем кому бы то ни было, включая ее брата, который вот-вот должен был стать царем. Оставалось дождаться воли Рима.

Что касается ее любви к матери или сожаления по поводу ее приближающейся смерти, Беренис эти чувства не посещали. Ее отец был непреодолимым препятствием на пути к матери, а Кипра сама никогда не пыталась защитить Беренис от сильного, жестокого, эгоистичного человека, каким запомнился ей отец.

Даже упокоившись в могиле, Агриппа-старший оставался живым в мыслях Беренис. Она просыпалась по ночам вся в поту, увидев сон, в котором раболепствовала перед отцом. При встрече на улице мужчины, внешне напоминающего отца, ее сразу охватывал холодный озноб, а сердце начинало биться, как кузнечный молот, от страха. «Как странно, – думала она. – Сейчас, когда он мертв, я боюсь его больше, чем когда он был жив». Она продолжала бояться и, к своему удивлению, стала стараться избегать Кипры. Ей даже не хотелось проводить ее в последний путь.

– Наверное, нам следует остаться здесь с ней? – спросил Агриппа. Он питал определенную привязанность к матери. – Если мы уедем, а она умрет, Бог не простит нам этого.

– Если ты будешь определять свои поступки по тому, простит или нет тебя за них Бог, то сойдешь с ума. К тому же ты предашь все, на чем всегда стоял дом Ирода, – с сарказмом в голосе отчитала его сестра. – Тебе случилось стать царем, если, конечно, Клавдий не решит иначе, и твое место во дворце в Тиберии.

– Я знаю, – вздохнул Агриппа. Ему было семнадцать, но он казался младше своей шестнадцатилетней сестры по меньшей мере лет на пять.

– А ты знаешь, хотелось тебе напомнить, что управление государством – это не просто игра. Оно предполагает принятие решений, установление связей, командование армией и флотом, приемы министров, послов, советников, сенешалей и Бог его знает что еще…

– Да поможет мне Бог, – возразил Агриппа, – я просто не знаю, что мне делать! Кому верить? Люди идут ко мне утром, днем, ночью, просят назначить на ту или иную должность. Все лезут с советами, а я ненавижу их и не верю. Все они хотят мне зла. Если бы мой брат был жив, меня бы давно убили, да?

– Думаю, ты прав, – кивнула Беренис.

– У кого мне тогда искать помощи?

– У меня. – Беренис улыбнулась, но Агриппа по-прежнему угрюмо смотрел на нее. – Или ты не веришь мне?

– Ты девушка… – начал Агриппа.

– Ах, нет, нет, брат. Не делай эту ошибку. Уверяю тебя, никому больше в голову не придет обращать на это внимание. Никогда! А теперь ты выслушаешь меня?

Агриппа кивнул.

– Хорошо. Мы возвращаемся в Тиберий. Немедленно. Ты понял? Этот дворец слишком велик, слишком сложен. Здесь сталкивается слишком много различных партий и течений, ведутся интриги и контринтриги. Упаси нас Боже оказаться в центре какой-нибудь из них! В Тиберии мы дома, там правительство – твое правительство. Но прежде, чем покинуть Иерусалим, следует сделать одну вещь.

– Какую?

– Решить проблему армии. Здесь три тысячи солдат царя. Я хочу, чтобы ты отправил в отставку всех командиров. Немедленно! Командиров полусотен, сотен, тысяч. Всех в отставку. Поблагодари их. И прикажи возвращаться домой, заверив, что царская милость их не оставит. Дай им немного золота. Но избавься от них, в том числе и от Бенарона. Ото всех.

Агриппа медленно покачал головой.

– Что? Ты боишься?

– Думаю, да, – ответил брат жалобно.

– Почему?

– Проклятие! Посмотри на меня! Их глазами! Вот мальчишка, скажут они, неразумное дитя. Они все мужчины. Некоторые прослужили в армии почти всю жизнь…

– Ты – царь! – оборвала она брата, раздраженная его страхом и ребячеством. – Знаешь ли ты, что значит быть царем?

– Пойдем со мной, – взмолился он. – Признаюсь, я не смогу этого сделать в одиночку…

И Беренис пошла с ним, стояла рядом и смотрела высокомерно на бородатых ветеранов, когда им говорили, что служба их закончилась и они уже больше не часть вооруженных сил царя евреев.

Затем она помогла Агриппе подобрать новых кандидатов – молодых людей, в большинстве своем галилеян. Когда на следующий день брат и сестра покидали Иерусалим, гарнизон города отправился с ними. Остался только отряд дворца Левитов на случай, если придется оборонять город. И никого это не насторожило. Повсюду царили мир и покой.

Возвращение молодого царя Агриппы и его сестры Беренис из Иерусалима в Галилею и в Тиберий стало триумфальным. Хотя страна и пребывала в трауре по поводу кончины царя, возможность увидеть его чудесных детей, сына и дочь, высоких и красивых, как ожившие легенды древности, доставляла всем непередаваемую радость. Юноша, тонкий и стройный, с пробивающейся бородкой на щеках, без украшений или других знаков на темном траурном платье, указывающих на его положение в обществе. Только войлочная шапочка хасмона говорила о древности и благородстве его происхождения. И девушка, такая же высокая и красивая, с пылающими на солнце рыжими волосами, в зеленых глазах которой отражались зрелость и рассудительность. Она знала и видела намного больше, чем ей полагалось бы для своих шестнадцати лет. Они были настоящей царской парой, видя их, простые люди не скрывали своей радости, готовые забыть, что Беренис замужем за презираемым братом их мертвого царя – Иродом Калки.

Отношение этих людей из маленьких селений, которые проходили, к ней и ее брату, радовало Беренис. Она чувствовала вкус власти, собственной необходимости, смысл бытия, самой жизни, речи и движения. Впервые она начала ценить себя. Беренис уже мечтала, что будет, когда ее брат Агриппа получит подтверждение на престолонаследие от римлян, и все больше и больше ею овладевала уверенность в том, что такое подтверждение поступит. Тогда никакой Ирод Калки не устоит на ее пути, ни для нее, ни для ее брата не останется ничего невозможного.

Когда они подошли к Самарии, Беренис вспомнила все, что слышала о ненависти самаритян к евреям. Сейчас они шли со своей армией, и самаритяне могли бы закрыть ворота своих городов и запереть двери домов. Но все вышло наоборот: ворота и двери были раскрыты нараспашку, самаритяне тысячами вышли приветствовать молодого царя и его сестру, посыпая их путь цветами. Илия, верховный жрец, лично появился у ворот города Самарии. Окруженный своими левитами, он провозгласил благословения в адрес Агриппы и Беренис и процитировал Святое Троекнижие с пожеланиями побед и успехов на будущее. Имя Бога он произносил на самаритянский манер «Иабе». Влиятельные фарисеи из свиты Агриппы и Беренис шепотом сообщили им, что более десяти лет жрец Самарии не произносил имя Бога вслух, чтобы его не услышали евреи. Молитву самаритянам заменяли заклинания и обряды Аштарт, они считали что Троекнижие обладает магической силой и воплощает собой живое существо.

– Слишком долго братья рвали глотки друг другу, – произнес верховный жрец. – Бог даровал нам вашего благочестивого отца, чтобы иудеи и самаритяне признали общего царя. Его заветы выполнят дети. Благословен будь ты, отпрыск Маттафея. Благословенно будь семя Маттафея. Аминь!

– Аминь! – повторили тысячи иудейских воинов и самаритянских пахарей.

А затем был пир. Каждая самаритянская девушка оказала личный прием каждому еврейскому воину – высокому и храброму в своих сияющих доспехах…

Той же ночью крепко выпивший молодой командир тысячи по имени Самуэль Бенели, переполненный впечатлениями от дневной церемонии, ворвался в палатку Беренис, заявил, что любит ее, восхищен ею, и попытался поцеловать. Он был готов к любой реакции, но совсем не к холодному презрению, с которым его вторжение было воспринято. Когда воин проявил настойчивость, она ударила его по голове глиняным кувшином для воды. Затем вызвала стражу и приказала привязать Бенели к столбу и выпороть. Ему досталось сто плетей, но Беренис приказала не отвязывать воина от столба до конца ночи. Утром бедолага скончался.

На следующий день Габо попыталась бежать. Беренис послала за ней всадников, и служанку привели назад.

– В следующий раз, – предупредила Беренис, – ты испытаешь кнут на себе, Габо.

Агриппа на случившееся не отреагировал совсем, однако так странно посмотрел на сестру, будто никогда до этого ее не видел.

Габо, вся в слезах, ползала на животе у ног своей госпожи. Вид ее отзывался болью в душе Беренис. Служанка терлась лицом о земляной пол палатки.

– Прекрати! – воскликнула девушка. – Взгляни на себя! Самой будет противно смотреть.

– Ты хочешь меня убить, – жалобно скулила Габо.

– Что?

– Ты собираешься убить меня. Я не хочу умирать. Что я такого сделала, чтобы умереть?

– Кто тебе сказал, что я хочу твоей смерти? – потеряв терпение, спросила Беренис.

– Все говорят.

– Ну и что же они говорят?

– Ты убьешь меня, как убила Бенели.

– Говорят? – Беренис подошла к девушке. – Что там еще говорят, Габо?

– Больше ничего…

– Не ври! Что еще?

– Ничего больше. Клянусь, госпожа. Клянусь…

– Не клянись! Ты и так достаточно прогневила меня. Хочешь еще и Божьего гнева?

– Нет, нет! – взмолилась Габо.

– Тогда говори правду. Что еще говорят?

– Сказать? Но ты вырвешь мне язык. Ведь так? Я не говорила этого. Другие говорят.

– Я знаю. – Голос Беренис зазвучал мягче. – Я знаю, глупая девчонка. Тебе ничего не будет. Вот мое царское слово. Но расскажи все!

– Говорят, что ты убила своего мужа царя Ирода и поэтому его здесь нет.

– Ха! Глупцы! Ты видела моего мужа живым и невредимым, когда мы уезжали из Калки. Видела?

– Да. Конечно же видела.

– Ты им это сказала?

– Они решили, что я тебя выгораживаю, – ответила Габо.

– Что еще?

– Нет, нет, я не могу…

– Ну, ну, Габо, – настаивала Беренис. – Смотри, я рассержусь. Ты хочешь, чтобы я рассердилась?

– Нет, госпожа. Нет, я не хочу. Но что мне делать?

– Повторяю. Ничего тебе не будет, – холодно заверила ее Беренис. – Но хватит об этом. Поднимись с земли и выкладывай все до конца.

Габо села и сказала сквозь слезы:

– Говорят, что ты убила своего отца. Умертвила, чтобы твой брат стал царем…

Когда огромная процессия молодого царя Агриппы и его сестры, советники, придворные и всяческие прислужники наконец-то прибыли в Галилею, Беренис испытала некоторое облегчение. Здесь ее не будут носить на носилках, она сама сможет ходить по пыльным дорогам, видеть, чувствовать, запоминать. Казалось, прошли не считанные месяцы, а целая жизнь с тех пор, как она была здесь. А когда она поднялась на высокий гребень горы, где дул прохладный свежий ветер и воздух был напоен чудесными ароматами кедра, Беренис даже испугалась, что сердце ее разорвется от радости. Такие чувства были настолько ей несвойственны, что вызвали ошеломление, почти пугающее, переполняющее беспокойством, сомнениями и раскаянием, которые терзали все ее существо. Она шла босая, низко склонив голову, чтобы скрыть слезы. А когда подняла глаза и увидела голубую даль, гряду гор, потом еще горы и еще горы к северу от Ливана и дальше без границ, ей захотелось зарыдать в голос от наполнявшей ее острой радости жизни. Но сделать этого она не могла. Даже наедине с собой такое для нее было невозможно. А ведь теперь она оказалась на глазах у всех, и Беренис приходилось думать, что о ней скажут те или другие – солдаты в сияющих доспехах, люди из свиты царя, галилейские землепашцы, прибежавшие из своих домов приветствовать нового царя, и еще многие и многие. Даже для себя самой она оказалась пленницей, которой одной лишь дано право презирать себя.

Однажды среди ночи Габо проснулась, услышав плач своей госпожи, и несколько часов не могла заснуть.

Брат сообщил ей, что семья Бенели может потребовать денег за пролитую кровь.

– Так дай им эти деньги, – ответила Беренис. – Я бы им ничего не дала, но, если ты хочешь мира с ними, дай им денег.

– Я царь без году неделя, а с меня уже требуют деньги за кровь…

– Ты знаешь, в чем состоит преступление Бенели? – спросила его Беренис.

– Знаю.

– Зачем же тогда хныкать? Ты хочешь, чтобы я уехала? Вернулась в Калки?

Реакция Агриппы была ужасной, он начал умолять ее остаться.

– Хорошо, – успокоила она брата.

– Не покидай меня, Беренис. Ты единственная, кто когда-либо любил меня, только тебе я доверяю. Ты единственный мой друг. Если ты уедешь…

– Я буду с тобой, пока нужна, – пообещала она, раздраженная его настойчивостью.

– Я не смогу править без тебя, – признался он. – Не смогу. Ты знаешь, что это такое – царь над всеми евреями? Упаси Боже! Я не хочу. Я не Ирод. И не Агриппа…

– Ты – Агриппа, – спокойно убеждала брата Беренис. – Будь собой. Высоким и сильным. И ничего не бойся.

Так она стала опорой брата. Она по-настоящему любила его. Оба они, брат и сестра, питали странное взаимное доверие, так как только они понимали, что им противостоял весь мир. Беренис стала для брата чем-то вроде матери. Сколько себя помнила, она и была ему как мать…

Галилея заставляла ее плакать. Ее любовь всегда сопровождалась ненавистью. Она сама превращала любовь в источник своей боли. Но в Галилее был ее дом.

Вот и закончилось их путешествие. Брат и сестра прибыли в Тиберий.

Море Галилеи, или озеро Генесарет, как его называли, оно же озеро Тиберий, лежит в глубокой впадине среди гор на шестьсот футов ниже уровня моря. Река Иордан впадает в него с севера и вытекает на юге. Окружают его высокие, покрытые лесами горы. По причине странного расположения озера и разрезанной оврагами долины реки Иордан погодные условия здесь отличаются коварством и непредсказуемостью. Тяжелое жаркое спокойствие нарушается дикими штормовыми ветрами, превращающими безмятежную водную гладь в беснующийся ад. В летнее время пекло во впадине приозерной долины становится непереносимым, и, наоборот, зимой стоит умеренная и благоприятная во всех отношениях погода.