Вот так из-за одной фразы на долгие годы была испорчена жизнь целой семье. Мама со мной еще лежала в больнице, а среди местных жителей уже расползся слух, что у Петра Савелова родился вампир. Сама понимаешь – поселок! Хуже испорченного телефона.

Ну а потом как назло нас не выписали из роддома. Мама пережила очень тяжелые роды, да и я родился очень болезненным и слабым. Врачи даже признались: в какой-то момент во время родов они решили, что я умер – просто перестал дышать. Но спустя секунды я вдруг снова заорал. Сказали, мол, в рубашке родился…

В первый же день у меня обнаружили болезнь. Моя кожа во многих местах оказалась неестественно красной, как будто обожженной. Врачи поначалу решили, что это просто аллергия. Но оказалось, что это реакция на ультрафиолет. То есть мне противопоказано было находиться под прямыми солнечными лучами. Каким образом об этом прознали люди – непонятно, но спустя пару дней по поселку уже болтали, что Любкин вампир боится света!

Нас все-таки выписали из больницы, так и не решив, как меня лечить. Просто поставили на учет и на всякий случай прописали кучу мазей. Каково же было удивление моей мамы, когда в родном поселке все знакомые встречали нас не поздравлениями, а нескрываемым любопытством и усмешками. Как оказалось, все эти дни обиженный дед Гулов подливал масла в огонь, рассказывая каждому встречному новые небылицы о вурдалаках. А когда отец пригрозил ему, еще и написал заявление в милицию, мол, Петр Савелов завел дома вампира, обещает натравить, так что следует принять меры. Над заявлением, конечно, лишь посмеялись, но в поселке «упыри» были главной темой разговоров.

– Избавились бы от него, пока не поздно, – сказала как-то, повстречав мою мать, тетя Вера Груздева, что жила на соседней улице. – Вон в детдом бы отдали, пусть с ним государство и нянчится.

У мамы аж слезы хлынули градом.

– Какой детдом? Что вы все прицепились к нашей семье? Оставьте вы нас в покое! У меня нормальный ребенок!

Однажды мама пожаловалась соседке тете Наде и, рыдая, обнажила грудь. Соски у нее оказались опухшими, с множеством ранок.

– Ой, нашла чего реветь, – махнула та рукой. – Мой Ванюха знаешь как хватал? Я аж на стенку лезла!

– Но у него уже зубки есть! – не переставала рыдать мама.

– Да ну, откуда? Мал он еще.

Тетя Надя наклонилась над кроваткой и заглянула мне в рот.

– Слушай, правда! А как такое может быть?

– Не знаю. Я это еще в больнице заметила.

Тетя Надя потом со слезами клялась, что никому об этом не рассказывала. Только мужу… В общем, сплетникам это – как дрова печи. Больше, видимо, в моей вампирской сущности никто не сомневался. На нашу семью стали смотреть в основном искоса, а некоторые и вовсе побаивались. Меня, понимаешь?! Я в те дни еще барахтался в пеленках, но люди поговаривали: «Ничего, вот подрастет, он себя еще покажет!»

– Это вас Бог покарал! – сказала как-то маме все та же тетка Верка. – Твой вон разворовал ползавода… А Господь-то, он все видит! Дети ответственны за грехи родителей!

Мама лишь промолчала. У нее уже не было сил спорить. Ей просто стало невыносимо горько. Ее Петр, то есть мой отец, всю жизнь честно проработал на одном и том же предприятии. И даже когда у завода настали черные дни и многие бросились на заработки, он остался. Говорил: «Завод нас столько лет кормил, а теперь я в трудную минуту его предам?» Да мама сама хороша. Однажды устроила ему скандал: «Семья голодает, детей куча, на заводе твоем ни черта не платят, а ты даже гвоздя унести не можешь. Другие вон тащат и живут!» Уж чего стоило отцу на такое решиться, но он все-таки попытался вынести и продать какой-то списанный двигатель. Попался еще на территории завода. Так он с тех пор себе зарок дал: лучше с голоду умереть, но жить честно. Несмотря на это, ему ту неудачную кражу долгие годы припоминали, причем даже те, кто сам воровал и до сих пор ворует, но не попадается.

– Ишь ты как заговорила – «Бог покарал!» – вступилась за маму тетя Надя. – Тебя он что-то не карает! Своих бы детей лучше воспитывала, чем других обсуждать. Один сын в тюрьме, а второй – наркоман конченый, из милиции не вылезает.

– Вовка не наркоман! – тут же всполошилась тетя Вера. – Было дело, попробовал разок… Но он бросил! А Сереженьку ни за что посадили. Его подставили!

У соседки на щеках заблестели слезы:

– Конечно, давайте, насмехайтесь над чужим горем!

– Ой, прости, Верунь, – принялась успокаивать ее тетя Надя. – Извини, сорвалось.

Обиды моей мамы мгновенно поблекли на фоне этих слез. Но тетя Вера, несмотря на извинения, повернулась и гордо ушла, словно не она первая начала оскорблять чужих детей.

– Слушай, Любань, а может, на вас просто порчу кто-то наслал? – сказала маме тетя Надя. – Доброжелателей-то вона сколько! Ты бы своего Ромку к бабке сводила. Говорят, баба Маня лечит.

Баба Маня жила в небольшом домике неподалеку от нашего. Ее одиночество скрашивали две кошки, которые, догадываясь, что они любимицы, свободно разгуливали даже по кухонному столу. По хозяйству старушке частенько помогали соседи – в надежде, что после смерти одинокая бабулька отблагодарит их, оставив в наследство трудолюбивым помощникам свою хибару. Баба Маня помирать не торопилась, зато соседской заботой пользовалась по полной – с ее огорода те не вылезали.

Мама пошла к местной знахарке одна, без меня. Баба Маня в тот момент сидела на крыльце и возилась со своими кошками. Она отщипывала от хлеба маленькие кусочки, обмазывала их сливочным маслом и протягивала своим любимицам. Те делали недовольные морды и с неохотой ели.

– Вот наглые. Только с рук и едят! – приговаривала их хозяйка.

– Здравствуйте, баб Мань, – окликнула ее мама.

– Здравствуй, Люба, – ответила та, мгновенно насупившись и не поднимая глаз. Это и понятно, если учесть репутацию нашей семьи.

Выслушав мамины объяснения и просьбы, баба Маня смерила ее немигающим взглядом и сказала:

– Твое дитя… Ты же его не крестила?

Мама покачала головой.

– Пока не окрестишь, лечить не буду! – вынесла старушка вердикт.

С тем мама и ушла.

Вопрос о крещении поставил маму в тупик. Дело в том, что, выслушивая все эти байки о вампирах, родители попросту побоялись нести меня в церковь. Кое-кто вообще ей сказал, что, если на меня плеснуть святой водой, я непременно вспыхну синим пламенем. Мама думала дня три, а потом решилась: «Вспыхнет… Ну что за чушь? У меня нормальный ребенок! Больной, но нормальный!»

В ближайшее воскресенье, когда на улице оказалось достаточно пасмурно, мама накинула на голову платок, завернула меня в плащ и отправилась в церковь. Она понесла меня под хлеставшим дождем, искренне надеясь, что к моменту нашего возвращения не успеет выглянуть солнце.

На крыльце церкви мама перекрестилась и вошла внутрь. Но с самого порога она, словно на стену, натолкнулась на пристальные взгляды. Ей вдруг показалось, что все смотрят только на нее, даже те, кто молится и ставит свечки. Отец Алексий, громогласно читавший псалтырь, тоже на миг замолчал, бросив в нашу сторону настороженный недоброжелательный взгляд, но тут же продолжил как ни в чем не бывало. Вот плоды дурной славы!

– Гляди, гляди, – пронесся шепот под сводами храма. – Это ж надо? В храм-то Божий!..

В этот момент я вырвался из-под плаща и с испугом посмотрел по сторонам. Незнакомое место, куча чужих людей, да еще и все пялятся на меня… Конечно же, я начал орать и вырываться.

– Эко его, в святом-то месте! – краем уха услышала мама. И тут же, глотая слезы, выбежала на улицу.

На следующий день мама опять отправилась к бабе Мане. Но та категорично ответила:

– Окрестишь – приходи.

– Я же помощи прошу! Он же всего лишь ребенок! – рыдала мама.

Она беспомощно посмотрела по сторонам, и ее взгляд упал на висящую в красном углу икону, с которой печально взирал Иисус.

– Разве он вас не этому учит?

– Ты мне Господа сюда не трожь! – мгновенно завелась баба Маня. – Сама, небось, согрешила, вот тебя Бог-то и покарал!

Всю дорогу до дома мама рыдала.

– Ты свози его в Погорск, – посоветовала тетя Надя, когда мама рассказала о своем неудачном походе к знахарке. – Там, говорят, есть очень сильная бабка…

– Никуда я его больше не понесу, – ответила мама. – У меня нормальный ребенок! Больной, но нормальный! Если его болезни и есть какие-либо объяснения, то медицинские. И народные бредни тут ни при чем!

И слово мама сдержала. Больше мы по церквям и знахаркам не ходили…»

Марта слушала молча, опустив голову на ладони.

– Ну а кровь, – тихо спросила она. – Тебе же нужна была кровь?

– Да, у меня были проблемы с кровью, – ответил я. – В принципе маме сказали об этом еще в роддоме. Поначалу она давала мне тертую морковку, а потом, когда мне стало не хватать, попробовала поить свиной кровью. Помогло. Полстакана в день – и все в порядке. За все эти годы другой крови я даже не пробовал.

– А что было дальше? Как ты жил с этим?

– Как жил?.. Нас тихо ненавидел весь поселок!

«…Как я уже говорил, дурная слава распространилась на всю нашу семью. В первую очередь она, конечно же, коснулась братьев. Если в деревне что-нибудь пропадало, милиционер тут же приходил к нам, хотя ни один из нас в жизни б никогда ничего не украл. С нами считалось дурно водиться. Братья стали держаться вместе, их тут же окрестили «шайкой». Наш дом старались обходить стороной, хотя никто из нас никогда мухи не обидел. А уж когда брат Сашка в школе дал сдачи одному хмырю, который прилюдно оскорблял нашу маму… Как ты думаешь, кого посчитали во всем виновным?

Однажды другой мой брат, Вовка, вернулся из школы с расквашенным носом. Мама спросила, что случилось. Тот ответил, что во дворе школы пацаны дразнили его «кровососом». Когда же он попытался дать сдачи, отлупили портфелями.

– Завтра отец сходит в школу и разберется, – сказала мама.

– Не надо, – Вовка поджал губы, силясь не заплакать. – Мама, я его ненавижу! Это из-за него у нас все так плохо!

– Что ты такое говоришь? Нельзя же так! – Мама обняла его. – Он же твой братик, вы же родненькие! Вы ж друг за дружку должны…

У мамы на глаза навернулись слезы. А я стоял в тот момент за дверью и все слышал. Мне исполнилось уже шесть лет, и я все прекрасно понимал.

Даже когда старший брат Серега надумал жениться, не обошлось без меня. Сначала родители его подружки долго не давали согласия на брак, но потом все же согласились. Однако на свадьбе мамаша невесты поддала и давай речи «за жизнь» двигать. Сначала так, в общем, а потом дошла до родного крыльца: «Зарплата маленькая, картошка погнила, а тут еще молодые у нас жить собираются…»

– Галя! – цыкнул на нее муж.

А ту вообще понесло:

– Что Галя?! Ну что Галя?! На свадьбу в основном раскошелились мы, кафе нашли мы, машину – тоже!

– Ну, во-первых, кафе тебе дали от твоей базы, между прочим, бесплатно, – заметил муж. – Машину, кстати, тоже…

– Зато мы работали всю жизнь, – завелась та, – а не детей строгали да льготы себе выбивали! А этим – мало им шестерых ртов было, так еще этого вампиреныша родили. Теперь уже и над нами вся деревня насмехается!

Тут она оглянулась и увидела побледневшее лицо стоявшей в дверях моей мамы. Галя тут же подорвалась:

– Ой, Любаш, прости!..

На самом деле братья понимали, что я ни в чем не виноват, а просто не такой, как все. Они меня жалели и всячески поддерживали. Когда пришло время идти в школу, я, конечно же, по состоянию здоровья не пошел. Так братья сами взялись меня учить: таскали из школы учебники, научили читать и писать. В принципе, кроме как с братьями и родителями, я ни с кем больше не общался и других людей почти не видел. Лишь издалека, в окошко.

Но я взрослел. С каждым днем на меня все больше давили стены нашего жилища. Мне хотелось на волю. Я стал тайком выбираться из дома и убегать в лес, к озеру – благо наш дом стоял на самом краю поселка. Там я проводил ночи напролет. По поселку гулять боялся: сразу сказали бы, что хожу жертву выслеживаю. У озера же было в основном безлюдно, и я часами мог просиживать, глядя на сияющую звездами водную гладь. Там я наслаждался той малой долей свободы, что была мне дозволена обществом.

И все-таки меня тянуло к людям. По телевизору постоянно показывали огромные сборища народа, и какая-то часть меня бунтовала, отказываясь мириться с мыслью, что все это – не для меня. Я все чаще захаживал вглубь поселка и украдкой наблюдал, как играют дети в песочнице, веселится молодежь, спешат домой с работы взрослые. Однако едва я подходил ближе, как все мгновенно менялось: дети в страхе разбегались, молодежь сжимала кулаки, а взрослые смотрели настороженно и враждебно.

И вот однажды случился вечер, который я запомнил на всю жизнь.

Мне тогда было двенадцать. Как-то раз, проходя мимо поселкового Дома культуры, я увидел на крыльце множество людей. Почти все они были из нашего поселка, но среди них я разглядел также и неместных. Люди покурили, побросали с крыльца окурки и скрылись в дверях клуба. Но какая-то барышня задержалась и заметила меня. Она вдруг устремилась ко мне и едва не задушила в объятиях, хотя я видел ее впервые.

– Молодой человек, – воскликнула она, – я вижу, вы одиноки! Пойдемте со мной. Там вы обретете любовь и счастье!

И, прежде чем я успел возразить, барышня увлекла меня в клуб, попутно объясняя, что все они когда-то тоже скитались одинокие, без любви и веры, пока не обрели друг друга и еще кого-то, кто всех любит и любого готов принять.

В зале толпилось человек тридцать-сорок. Барышня тут же растворилась среди них, а я, так как на меня никто не обратил внимания, скромно встал у стены. Мне было жутко интересно, ведь я впервые оказался в обществе такого количества людей.

Все собравшиеся с умилением смотрели на сцену, по которой расхаживал бородатый мужчина в черной одежде. Он эмоционально рассказывал, что люди должны любить друг друга, говорил о терпимости и вере, сопровождая все это цитатами из Библии, и часто повторял «Аллилуйя!». Из разговоров я понял, что это – приехавший из Погорска проповедник, которого все называли отцом Пейном.

Затем на сцену взошли молодые люди с инструментами. Они пели о любви, Боге, Иисусе и о том, что все присутствующие – братья и сестры и обязательно будут спасены. Люди в зале постоянно обнимались, улыбались друг другу и, подняв руки над головой, с сияющими лицами раскачивались в такт музыке. Я же в тот момент думал: как это, оказывается, здорово, когда среди людей есть любовь и понимание, а главное – сочувствие друг к другу!

Потом я заметил, что по залу понесли бархатный мешочек. Проповедник объяснил, что эти деньги не для него и не для Бога – у Бога и так все есть, а для кого – так и не сказал. Но люди все равно кидали в мешочек монеты и купюры. Когда мешочек поднесли ко мне, я невольно отступил к двери. Мне стало обидно, ведь и я хотел что-нибудь кинуть, но у меня ничего с собой не было.

– Следующая проповедь в субботу, – объявил в завершение отец Пейн. – Ее проведет новый член нашего Братства Света, ваш земляк, отец Тимофей. Ждем всех!

Я твердо решил, что обязательно приду. Сердце мое ликовало: неужели нашлись люди, готовые принять меня таким, какой я есть?

– А ты что тут делаешь?! – раздался совсем рядом строгий возглас.

Я оглянулся и увидел тетку Верку.