© Горос, 2024

ISBN 978-5-0064-2754-9 (т. 2)

ISBN 978-5-0064-2752-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИСТОРИЯ ШУТА

Каково рассуждать о смысле жизни, сидя в подвале? Согласитесь, совершенно не то, что развалившись на диване! А если подвал и есть теперь вся твоя жизнь?

В светлом шаре плафона бился мотылек. По потолку металась его увеличенная в тысячи раз чудовищная тень. Раскаленная лампа жгла крылья, невидимые стенки крепко держали в пылающем плену. Что ты там делаешь? Твоя стихия – тьма!.. Да, тьма, но ты не можешь иначе, ведь рожден с мечтой о свете! А теперь этот свет медленно убивает тебя, чтобы очередное обугленное тельце упало туда, где чернеет пятно из останков тысяч тех, кто сгорел до тебя…

Я дотянулся до лампы, приподнял плафон. Мотылек выпорхнул и растворился во мраке. Но едва плафон вернулся на место, тот снова ударился о яркий шар, ища путь внутрь.

«Хочешь гореть? Гори!» – зло подумал я и отвернулся. Мой взгляд уперся в потолок. Тот напомнил карту причудливого острова: посреди серо-бетонного моря чернело окаймленное ржавой береговой линией пятно, поросшее темно-зеленым лесом мохнатой плесени. Время от времени посреди этого острова набухала капля и срывалась в простирающуюся у моих ног коричневую лужу, и по подвалу разносился пещерный всплеск.

Поверхность грязной лужи – отвратительное зеркало, но и оно не смогло солгать. «Во что я превратился?» – думал, рассматривая свое дрожащее в воде отражение. Волосы свисали на лоб русыми сосульками, голод ввалил щеки, а из-за бессонницы под глазами надулись мешки. Разве тут заснешь?! На когда-то белой футболке красовался черно-рыжий сюрреализм. Я закусил губу, чтобы не разрыдаться.

Сидя на ящике в грязном подвале, я все больше осознавал, что и завтра будет ящик, и завтра подвал. Теперь всегда будет так! Нет выхода! Есть выход из подвала. Но, как обычно, на время…

Взгляд снова скользнул туда, где в конце лабиринта бетонных перегородок сиял маленький прямоугольник окошка. Солнце все еще тянуло оттуда щупальца-лучи, висящие во мраке пыльными столбами. Но, к счастью, уже смеркалось.

Мое одиночество нарушила возникшая из темноты женщина.

– Развели тут бомжатник, – проворчала она, бросив на меня презрительный взгляд, и принялась ковырять ключом в замке кладовки. – Шел бы ты отсюда, пока милицию не вызвала!

Я спрыгнул с ящика, и ноги понесли меня к выходу.

Мотылек забрался в плафон и сгорел…

Безумный от голода и злой на судьбу, я выбрался в город. Холодная пасть подвала дала пинка на волю, прикрепив напоследок запах тухлятины и сырости. Женщина была права – выглядел я не краше бомжа. Да стоило заглянуть в глаза прохожих: в них отражалась вся моя долгая ночь. Люди глядели на меня с таким превосходством и презрением, что я сам невольно сторонился. Они же готовы были перебежать на другой конец улицы, лишь бы не пройти рядом со мной. Лишь толпы подростков, наоборот, специально шли навстречу. Они даже могли протянуть руку, правда, сжатую в кулак. Хотя кулак тут ни при чем, ведь такие, как я, – разминка для ног.

Заметив, что группа парней идет следом, я перешел на другую сторону дороги. Те перешли тоже. Трое средних габаритов с кровожадными ухмылками на пьяных физиономиях. Я прибавил шаг, оглядываясь в тени, а за ближайшим углом рванул со всех ног. Остановился, пробежав несколько кварталов. Оторвался. Что дальше?

Я стоял, словно на арене, посреди опустевшей с приходом сумерек детской площадки. Запертая со всех сторон пятиэтажками, она походила на огромную коробку с крышкой из звездного неба. Дома вокруг насмехались надо мной желтыми квадратами окон. Особенно раздражали те, в которых будто специально забыли прикрыть шторы. В них люди демонстрировали сюжеты повседневной жизни: садились ужинать, ложились спать, воспитывали детей, поучая какими не надо быть… «Не будьте, дети, такими, как тот дядя, что заглядывает по ночам в людские окна!» Окна людей!

Прикинув, куда пойти, понял, что некуда. А осмотревшись по сторонам, увидел свое будущее – темную пасть подвала. Холодным ветром налетел довольно рано остывший сентябрь. Ветер насквозь пробил футболку. Живот пробурчал, напомнив о завтрашнем дне. «Сегодня уж как-нибудь протяну. Главное, чтобы не ноги…»

– Молодой человек, можно с вами познакомиться?

Я вздрогнул, обернулся. Взгляд скользнул по стоявшей на краю детской площадки девушке. Перехватив его, та ответила какой-то натянуто-злобной улыбкой.

– Нет. – Я спрыгнул с качелей, на которые едва присел, и поспешил прочь.

– Почему? – Она догнала меня. – Только не говори, что у тебя есть девушка и все такое… Она же тебе по-любому наскучила. А я, может быть, хочу отдохнуть от своего парня.

– У меня нет никого!

– Да ну? Такой симпатичный – и одинок? Никогда не поверю…

– А вот так! – Я остановился и посмотрел на нее в упор. – У меня вообще никого нет! Понятно?

Опять в ответ та же злобная улыбка. Девчонка будто подражала киношным злодеям. Я отметил также, что улыбка эта весьма гармонирует с ее внешностью: в орнаменте длинных черных волос ее лицо выглядело поразительно белым, настолько, что вспомнились бледные дамы эпохи корсетов. Правда, те не красили губы черным и не подводили так сильно глаза. Впрочем, подобный макияж придавал чертам девушки какую-то дьявольскую привлекательность. Было ясно, что она всячески подчеркивает этот мрачный имидж. Вся одежда – черная: водолазка, закрывающая шею до подбородка, тонкие ноги обтягивают джинсы с аккуратно прорезанными дырочками, длинное, почти до самой земли осеннее пальтишко не застегнуто, демонстрируя поблескивающий на груди кулон – какой-то древнеегипетский знак. Дополняли все это проклепанный широкий пояс, такой же колючий напульсник на запястье и несколько серебристых перстней на пальцах с выкрашенными черным лаком ногтями. В принципе в ее возрасте подобный эпатаж нормален – даже в полумраке я оценил ее лет на шестнадцать-семнадцать. Хотя, возможно, она выглядела так молодо из-за роста, ведь ее макушка едва достигала моего подбородка.

– Меня Марта зовут, – представилась она и прибавила печально: – И, если честно, у меня теперь тоже никого нет.

Повисла пауза, во время которой я напряженно думал о том, что, быть может, сама судьба дает мне шанс. Единственный шанс вспомнить природные инстинкты. Надо же как-то жить дальше!..

– Проводишь меня? – самоуверенно спросила девушка.

Я кивнул, и мы пошли в безразличном для меня направлении.

Город вокруг сверкал фейерверком: окна многоэтажек, витрины, машины, фонари… В детстве у меня в альбоме хранилось фото ночного города, сделанное с самолета. Я еще тогда подумал, что современные люди способны конкурировать с небом. Если взглянуть с высоты, их ночная вселенная усыпана миллионами разноцветных звезд, деревеньки и поселки образуют созвездия, фонари трасс и железных дорог рассекают мрак подобно Млечному Пути, а в центрах галактик-городов сияют настоящие неоновые туманности… В моем альбоме это была единственная ночная фотография. Я редко восхищался ночью. На остальных снимках был только день, день, день…

Мысли о детстве вернули меня в настоящее. Я вспомнил, как выгляжу, и снова навалилась депрессия. Марта это заметила.

– Тебя как зовут? – По мне скользил ее внимательный изучающий взгляд.

– Шут, – подумав, ответил я.

– Странное имя.

– Это не имя. Это – судьба!

– А есть у тебя нормальное, человеческое имя? – Снова эта злобная усмешка.

– Нет. – Разговор начал меня бесить. – Теперь нет.

– Шут так Шут… – Марта пожала плечами.

Свернув с центральной улицы в переулок, мы погрузились во мрак. Асфальт сменился разбитой грунтовкой. Вместо многоэтажек теперь по обе стороны лишенной освещения дороги тянулись черные силуэты небольших домиков. В темноте небо обрело какой-то не городской объем, засияло тысячами огней, словно кто-то большой и невидимый вдруг подбросил на небо несколько звездных горстей. Этакий провал из города в глубинку. Мне стало легче, даже дышалось теперь свободнее. Может, оттого что всю жизнь я прожил в небольшом поселке? Хотя, скорее всего, потому, что тьма скрыла мой непотребный вид. Жаль, что запаху темнота не помеха: от меня несло, как от помойки.

У одной из калиток Марта остановилась.

– Здесь я живу, – сообщила она. – Спасибо, что составил компанию.

И снова повисла пауза, заставившая меня вспомнить, кто я такой.

«Лучшего момента просто придумать нельзя! – упрекнул я себя. – Ну, давай, решайся!» Взгляд скользнул по сторонам – никого! Сердце бешено забилось. Я ощутил себя маньяком, который вот-вот совершит преступление, и от этого решимость окончательно покинула меня. «Схватить ее и, разорвав водолазку, впиться зубами в артерию?.. Так бывает только в кино! А как на самом деле?» Такой исход казался по меньшей мере глупым. «Да и где искать-то ее, эту самую артерию?..»

– Ты так смотришь… – нарушила молчание Марта. – У меня аж кровь стынет.

При слове «кровь» меня пробил озноб. Марта, видимо, это заметила.

– Прохладно-то как. Слушай, а может, ко мне зайдем, чаю попьем? Кстати, я одна живу…

Предложение ввело меня еще в больший ступор. Судьба словно толкала: «Давай же, действуй!» – а я стоял и ломался, как девочка во время первого свидания. Марта между тем мне начала даже нравиться, и я уже с трудом представлял, как смогу ее укусить.

– И что-то комары-кровопийцы кусаются, – словно нарочно, сказала она, звонко хлопнув ладошкой по выглядывающей из-под ворота водолазки шее. Там осталось бордовое пятнышко, как от укола.

Я наконец решился и сделал к ней осторожный шажок. Марта не шелохнулась, лишь продолжала улыбаться, глядя мне в глаза. Я несколько неуверенно провел ладонью по ее волосам, наклонился, освобождая от ткани шею. Ноздри защекотал сладковатый запах духов, кровь застучала в висках.

«Ну, давай же! Давай!..»

Я облизал пересохшие губы, соображая, куда именно нужно кусать… И вдруг Марта прильнула ко мне, обвила руками мою шею и, став на носочки, прошептала в ухо:

– Шут, я знаю, кто ты!..

Домик за калиткой оказался настолько крохотным, что больше походил на летнюю кухню. У забора я заметил будку, но собаки там не оказалось. Мы прошли к крыльцу по выложенной кирпичом дорожке мимо закрытого ставнями единственного окна. Марта нащупала лампочку, повернула, зажегся тусклый свет.

– Проходи, не стесняйся, – сказала она, сняв огромный навесной замок и распахнув дверь.

Я шагнул в заваленные всякой всячиной сенца. Марта задержалась на улице: обвела подозрительным взглядом чернеющие на фоне неба кусты, погасила свет и лишь после этого вошла в дом.

Внутри ее жилище оказалось даже меньше, чем представлялось снаружи. В нем была одна-единственная комната, разделенная пополам русской печкой, почему-то выкрашенной в черный цвет. В одной половине комнаты от стены до стены раскинулась заправленная бордовым бархатным покрывалом кровать, в другой – у окна пристроился заваленный посудой стол, покрытый темно-коричневой скатертью. Вообще, из светлых вещей в доме оказался только холодильник. Черные шторы, черные обои, черная мебель, даже черная посуда. И ни одного зеркала! На стенах с плакатов скалились монстры: по большей части люди, изображающие вампиров. Марта явно старалась на них быть похожей.

– Холодильник хозяйский, – заявила Марта так, словно извинялась за его белизну. – Это съемная хата. Но скоро и отсюда придется сваливать.

Она села на табуретку, и на мне остановился пристальный взгляд – как-то исподлобья, на манер тех монстров с плакатов.

– Приятно повстречать себе подобного, когда тебя повсюду окружают лишь эти ничтожные существа, годные быть только пищей, – сказала она. – Увы, одиночество – судьба вампира!

Я робко присел на краешек кровати.

«Себе подобного, – мелькнуло в голове. – Знать бы, кто я на самом деле…»

– Как ты узнала, что я… – Я не смог подобрать слово. Термин «вампир» меня всегда бесил.

– Что ты один из нас? – закончила за меня Марта. – Мы всегда узнаем друг друга среди этого стада, называемого человечеством. Зов крови! Понимаешь? Нет, конечно, обычные люди видят в тебе простого парня… Но мы-то не люди! Видел бы ты себя со стороны, сам бы понял. Слушай, у тебя что-то вид такой… Да ты же голоден!

Я взглянул на нее с надеждой. Ведь я действительно не ел четверо суток.

– Но искать сейчас жертву…

– А есть хотя бы хлеб?

– Хлеб?! – удивилась Марта. Потом пожала плечами и с сомнением открыла холодильник. – Нет, хлеба не держим. Зато тут у хозяйки огурцы консервированные были. Будешь?

Я заметил на нижней полке пакет с морковью.

– Можно?

Вытащив одну морковку, я плеснул на нее водой из ковшика и откусил. Марта наблюдала за мной с явным удивлением.

– Когда долго нет крови, помогает, – не прекращая жевать, ответил я на ее растерянный взгляд. – Если честно, я никогда даже не пробовал человеческую кровь. Мама всегда говорила, что делать людям больно – плохо.

– Сразу видно, новичок, – с сочувствием покачала головой девушка.

– Я не новичок. Я таким родился.

– Ты таким… что?! – В глазах Марты возникли одновременно удивление и интерес.

– Я таким был всегда. Сколько себя помню. У меня была семья, куча братьев. Жили мы в Красновке – это поселок недалеко отсюда…

Воспоминание о доме сдавило сердце. Я почувствовал, что голос мой наполнила горечь, и отвернулся, чтобы Марта не увидела слез.

– Но как такое может быть? – пораженно пробормотала она. – Я знаю, что укус вампира превращает человека…

– Я тоже. Читал. Был период, когда хотел понять, кто же я такой. Хоть мама и пыталась убедить меня, что я просто неизлечимо болен, а в остальном не отличаюсь от других людей. Может, отчасти она была права?.. Когда я спрашивал: «Мама, почему же все дразнят меня кровососом?» – она отвечала, что давным-давно, когда я только родился, один человек сказал глупость. Это был очень, очень плохой человек.

– Расскажи!

– Да что рассказывать-то…

«Родился я в середине мая. Об этом дне я знаю лишь из рассказов братьев да матери. Говорят, отец устроил настоящий пир в мою честь. Посреди двора был накрыт длинный стол, но даже на нем не вмещалось огромное количество закуски и выпивки. Наш двор никогда не принимал столько гостей, как в тот раз, ведь отец, узнав, что у него родился я, был вне себя от счастья и созвал едва ли не весь поселок. Народу было столько, что стулья, посуду и закуску пришлось собирать с окрестных домов.

Поселок гулял, сыпал тостами в мою честь. Время от времени кто-нибудь да обязательно говорил, что, мол, Любане (так зовут мою маму) пора бы дочерей рожать, а она все сыновей да сыновей.

И вдруг подсаживается к моему отцу старик по фамилии Гулов и говорит:

– Ну, Петро, у тебя прям вурдалак родился!

– Ты че, дед, несешь? – обиделся тот.

– Да это я так, что-то вспомнилось… – Старик засмеялся и махнул рукой. – В народе ведь как говорят: «Седьмой сын у седьмого сына может родиться вурдалаком»… Ты ж тоже седьмым и младшеньким был?

Отец, конечно, тут же вспылил. Треснул кулаком по столу:

– Дед, тебя позвали? Выпить-закусить дали? Так вот сиди и молчи!

– Что ты, в самом-то деле? – сказала старику Гулову наша соседка тетя Надя. – У человека праздник, а ты тут со своими упырями-вурдалаками.

– Ладно, пойду я. – Гулов обижено поднялся. – Наливай на посошок!