Глава 6. Лира

Ключ в дверь, тихий поворот: раз, два, три. Свет в коридоре горел, но Виктории Револиевны нигде не было. Пахло домашним уютом и, кажется, цветочным чаем как из китайской лавки.

Я тихо разулся, пошел на носочках в свою комнату, старательно избегая встречи с кем-либо. Первым делом смою с себя напряжение, а потом заполню дневник – поделюсь впечатлениями. В последние минуты зародилось неприятное чувство, будто зря согласился на предложение Ивана, вероятно, такое колебание в принятии решения нормально. Не каждому суждено творить историю заново.

Услышался посторонний голос. Кто пришел? В полночь у нас никогда не было гостей, кроме десятого марта, но тот день исключение – умер Черненко, к директору автозавода пришли незнакомцы, вероятно, коллеги с работы. Остановился, медленно опустил чемодан и попытался понять разговор.

Звуки исходили из кухни. Говорили две женщины, одна из которых Виктория Револиевна. Обернулся: на крючке висела чья-то шуба, алые туфли стояли в углу. Мама “Андрея Ивановича” старательно избегала красного цвета – по её словам, этого цвета и так хватало на улицах страны. У хозяйствующей по дому Риммы туфель никогда не было.

Скромной поступью двинулся в гостиную, в которой никого не оказалось. Я молчал и слушал речь.

– Он изменился, сильно изменился. Каждый день боюсь, как бы не сошёл с верного пути, сколько же мы намаялись с ним. Мы его очень любим, но в последние годы доходило до невыносимого.

– Поменялся, правда?

– Это случилось внезапно. Андрюша тогда вернулся с очередной попойки, его привезли друзья и спихнули нам под дверь. Какой позор, думали мы. Ведь здесь живут люди из Совмина. В комсомоле тогда поговаривали о его исключении из ЦК. Гришенька аж дату запомнил – девятого числа, сразу после 8 марта. С тех пор ни капли не пьет, ведёт себя послушно.

– Удивительно, Виктория Револиевна.

– Может, это и судьба, что ты вернулась в такой момент. Ему нужна поддержка.

Пауза.

– Виктория Револиевна, боюсь, из-за меня тогда Андрей и сломался. Не навредить бы.

– Что ты, Андрюша тебя любил, и сердцем чувствую, что до сих пор любит. У молодых, из непростых семей, всё так сложно, Шекспир бы позавидовал.

– Ромео и Джульетта? – во втором женском голосе послышалась усмешка.

– Ладно, расскажи лучше, как там, в Берлине?

– Ох… Можно, я отвечу по-булгаковски?

Виктория Револиевна засмеялась.

– Люди те же, только чуточку посчастливее, – продолжил второй голос. – Квартирный вопрос их испортил. Но картина писана на том же холсте, теми же красками.

– Понимаю… А есть возможность закрепиться в Европе?

– Пока не знаю.

– А в МИДе помощь не предложили?

– Опускаться на уровень ниже, обращаясь к мидовцам, было бы неприлично. Сами понимаете…

– И правда, как я не подумала! Прости, старую! – Виктория Револиевна рядом с неизвестной девушкой была супермилой мамой. – Но попробовать всё-таки стоит.

– Как у Андрея дела в комсомоле?

– После того как Константин Устинович умер, мы обеспокоены дальнейшей перспективой. Пыталась выйти на контакт с Мишиным, но в ответ тишина. Пока. В комсомоле к нему стали относиться серьезнее – разве что пошучивают, что в бога поверил.

– Да вы что? – звонкий смех второго голоса.

– Не поверишь, но именно так. Знаешь, он уезжает на работу, а я сажусь на диван в его комнате, прямо на краешек, сижу и говорю: “Кто бы ты ни был – бог ли, человек ли, – за изменение моего сына бесконечное спасибо”.

– Андрей скоро вернётся?

– Обещал не позже полуночи. Ты что, уже убегаешь? Хоть чай допей.

– Мне неловко, Виктория Револиевна…

– Не вздумай! Нет никакого повода для стеснения.

– Мне бы хотелось остаться, правда. Только трудно будет сдержаться. Его душить воспоминания начнут.

– Лира, ты для нас как дочь. Пожалуйста, останься.

Это имя…

Лира. Лира? Лира! Неужели та самая несостоявшаяся жена?

От удивления рука скользнула со шкафа, зацепив пуговицами рукава корешок книги; Владимир Ильич Ленин полетел вниз, шлёпнулся со слоновьим грохотом. Виктория Револиевна охнула.

«Ах, Ильич, за что?» – возмутился я.

– Андрюша? Это ты?

– Да, он самый, – пришлось выйти из сумрака. – Доброй ночи.

Мать “Андрея Ивановича” сидела за столом, а девушка, с которой она общалась, уперлась спиной в подоконник. Тонкая фигура, возможно, слишком тонкая для того, чтобы считать её красивой. Широкая чёрная повязка на голове оголяла высокий лоб, а почти что белые волосы были хорошо “нахимичены”. Узкое лицо. Тёмная помада. Вся контрастная.

Я не знаю этого человека, но следовало бы изобразить какую-то обескураживающую эмоцию. Какую? Отвращение? Гнев? Если “Андрей Иванович” запрещал даже упоминать её имя, то крайне маловероятно, что между ними сохранились хотя бы остатки отношений. Однако девушка всё же рискнула и пришла. Во всём непонятном мозг ищет сакральный знак.

Мама, мне надо было идти в театр, а не в историки.

– Лира? – спросил я, сурово глядя в её светлые глаза.

– Да, она самая, – девушка улыбнулась, одновременно сложив руки на груди.

Виктория Револиевна, как бы остерегаясь худшего, быстро подошла ко мне и крепко обняла; незаметно в объятии принюхалась к моему дыханию. Подняв голову и показав довольную улыбку, она тут же бросилась в извинения и просьбы отпустить её к мужу:

– Андрюша, к нам заехала Лира. Присаживайся скорее. Чай попьете. Нет, не хочешь? Тогда утром. Командировка у Лиры в ГДР завершилась, переводят в Москву. Я попросила погостить у нас, думала, ты обрадуешься.

Тончайший момент конспирации. Among Us. Как жаль, что не расспросил Татьяну о несостоявшейся жене! У меня ничего на неё нет, если начнет дергать за детали – рухну, как Ильич, на пол. Предстоит манипулятивная игра вопросами.

– Я тоже рад, что Лира вернулась, – произнёс как можно осторожнее, чтобы поддержать тон.

На лице девушки застыла выжидательная улыбка. Мы смотрели друг на друга. За её спиной, тремя этажами ниже, в фонарях жил проспект. Темная душа в поддельном желтом свете.

– Славно. Не будьте кухарками, присядьте в гостиной, – Виктория Револиевна пригласила в зал. Усадив в кресла, она снова отпросилась. – Я вас оставляю. Мне нужно спать. Лирочка, сиди у нас сколько пожелаешь, этот и твой дом.

– Спасибо, – скромно улыбнулась девушка.

Виктория Револиевна закрыла стеклянные двери гостиной. Предусмотрительно. Меня словно на брачную ночь привели. А может, она по-советски шипперит?

– Видела в самолёте Серёжу Курочку, – начала она. – Летели, оказывается, одним рейсом. Он сидел на два ряда впереди, поэтому не узнал меня. На выходе, правда, взглядами пересеклись. Странно, я же не чумная, не диссидентка, чтобы сторониться.

– Лира, что привело тебя сюда? – взял инициативу в свои руки.

– Как что? Ты.

– Ради меня вернулась в Москву? Из Берлина?

Лира протяжно вздохнула.

– Кое-что изменилось. Сложно объяснить.

– Попробуй.

– К чему тебе подробности?

– Они касаются нас.

– Мой папа… настоящий папа, в общем, его серьезно повысили. Он решил, что мне нужно вернуться из Берлина. Я люблю столичную жизнь в Германии, но мало что могу изменить.

– Получается, я тут как бы не при чем?

– Ну что ты заладил! – покраснела Лира. – Неужели тебя интересует только причина моего возвращения?

– Меня многое интересует. Например, почему решила восстановить общение после долгой ссоры.

– Но между нами ведь что-то было! Неужели ты это не ценишь?

– Ценю, – соврал я. Знать бы ещё, что ценить. Свалилась на голову, как ледышка с нечищеного карниза.

Лира зашла на кухню, вернулась с бутылкой и двумя бокалами на маленьких ножках. Разлила, но нервная рука добавила капли на стол. Втянул носом воздух – отчётливый запах коньяка.

– Не буду, – накрыл ладонью свой бокал.

– Как хочешь, – она выпила с недовольством, так как не ожидала получить неуважительный отказ. – Значит, правду о тебя говорят, поменялся ты.

– Кто обо мне говорит?

– Да в том же комсомоле.

Хм. Лира была комсомолкой? Работала в ЦК? Картина проясняется слишком медленно. Лирин “настоящий папа” занимает, по-видимому, высокий пост; с её слов, недавно его резко повысили. Из-за повышения Лиру отзывают из Берлина. Кто её папа? Член Политбюро.

– А у тебя сохранились связи? – нужно выяснить, с кем она дружит там.

– С девочками успела пообщаться.

Она допила бокал, прижала тонкую руку ко рту, затем приложила, как остужающий лёд, к розовеющей щеке.

– Выслушай меня, Андрей. И подумай хорошенько, можешь дать ответ не сейчас. Нам стоит пожениться. Я взвесила все за и против. Преимущества сильно перевешивают. У тебя отец – директор автозавода, а мой “папа” скоро займётся внутренней политикой. Он меня очень любит, пусть фамилию носить запрещает, хочет, чтобы за мной приглядывали. Все знают, кто я. Такая жена принесет тебе особое расположение на высшем этаже.

– А что получишь ты? – с вызовом обратился к Лире. – Ну? Какие выгоды?

– То же, что и прежде, – невозмутимо ответила девушка.

Вот и угадай, что у неё за сделка была с “Андреем Ивановичем”.

– Как и прежде? И это будет в браке?

– Ну да, – удивилась Лира. – С каких пор тебя это стало смущать?

Нужно лавировать!

– Ведь это же брак, – словно разочаровавшись в услышанном, ответил я. – Можно ли такое допускать в серьезном деле?

Лира медленно заулыбалась, а после громко и долго засмеялась. Смех вызвал слёзы, и в уголке глаза потекла чёрная тушь. Из сумочки появился платок, она утёрла потек и саркастически сказала:

– Да с каких пор ты заделался святошей? Давно ты перестал бухать, ходить налево и вести себя по-уродски? Ты ещё скажи, что интересуешься нуждами советского народа!

– К чему спектакль, Лира?

– Андрюша, не забывайся. С твоим послужным списком вырваться наверх будет очень сложно. У тебя даже отчество не директорское, понимаешь?

– Если тебе так нужен брак, то зачем такой неудачник, как я? – искренне удивляясь, я потянулся к своему бокалу, однако резко одумался.

– Ты дал самое ценное и желанное. Только у тебя получалось реализовать самую сокровенную мечту.

Я сильно смутился.

– Секс?

Лира усмехнулась.

– Нет, конечно. Свободу.

– Какую?

– Да полную, Андрюша, полную! Я не посягаю на твою личную жизнь, и тебе не нужно посягать. И всё у нас будет отлично.

Руки потянулись ко лбу. Страшно захотелось спать. Теперь я начинаю осознавать всю тяжесть проблемы. Лира продолжила говорить, но разум оказался поглощен тяжелыми мыслями.

Значит, “Андрей Иванович” делал для Лиры некое прикрытие, и в нём она остро нуждается. Капризная девочка, дочь особо важной персоны мечтает получить иммунитет от лишних вопросов в светском кругу.

– Ты хоть понимаешь, Андрюш? Мне свобода нужна, ведь я как птица, нуждаюсь в полете! Ну не хочу жить в этом проклятом СССР, хочу ездить по Европе, окунуться в стихи Маяковского, сидя в “Ротонде”, желаю видеться с Нуреевым, мне нельзя здесь жить, я задыхаюсь и умираю, – она встала и зачем-то вознесла руки к потолку, затрясла ими. – У-ми-ра-ю! Отец не отпустит обратно, если не будет штампа в паспорте.

Я смотрел на неё как на безумную. Лира подползла к моему креслу. Она, довольная своей красотой, обвила меня руками. Уложив свою голову на плечо, гладя мою руку и играясь с пальцами, она зашептала ласково:

– Пойми же, Андрюша, кроме тебя у меня никого нет. Никто не поймет. Давай подарим друг другу свободу.

– Ну такое, – мне хотелось сбросить её с себя, как змею. Я почувствовал, как личные границы были нарушены. От неё нужно избавиться, сейчас же, но только без скандала. – Лира, отправляйся домой.

– Но ты не дал ответ.

– Нужно время.

– Сколько? – чувствовалось усиление хватки над моим телом.

– День, может два. Три, не больше.

Минутное молчание. Её хватка постепенно ослабла. Она налила себе в третий раз, сделала два глотка и противно всхлипнула.

– Хорошо, мой мальчик. Хочешь собраться с силами – так и будет. Суббота, шесть вечера, в ЦДЛ. И пусть твой Леонид заберет из дома.

– Ладно… – я силой встал, сбросив с себя Лиру.

Встал в коридоре, дождался, пока она соберется.

– За меня не беспокойся. Внизу, это самое, забыла имя… ждет шофёр.

– И не собирался. Спокойной ночи.

Увильнул от пьяного поцелуя, закрыл дверь и просто рухнул в постель. Никакого дневника сегодня.

Но и утром я не получил покоя. Успев побриться и отжаться двадцать раз, сел за стол, чтобы написать: “Дорогой дневник! Не передать словами…” Увы, в дверь застучали.

– Андрей Иванович, к столу зовут, – Римма мягко извинилась за вторжение. Ей до сих пор кажется опасным пересекать порог моей комнаты. – Очень зовут.

Завтрак шел в мрачной атмосфере. На улице билась апрельская гроза, Виктория Револиевна молчала, что необычно для неё. Григорий Максимович на глазах превращался в черную тучу. Он начал:

– Андрей, я хочу услышать честный ответ. Что здесь произошло ночью?

– Мы просто поговорили.

– Всё?

Мной одолевала тревога. Как же любят давить на психику эти совки.

– Всё.

Григорий Максимович, не смотря в глаза, а упершись в мою тарелку, внезапно спросил:

– Ты её изнасиловал?

Виктория Револиевна уронила вилку, а с ней и тарелку с кашей. Римма ухнула.

– Вчера поднимаюсь по лестнице, навстречу Лира – вся в слезах, лицо измазано. Я очень долго тебя терпел, всю ночь не спал и ждал момента, чтобы раз и навсегда положить конец этому. Ответь мне честно, – Григорий Максимович уперся взглядом в меня, заставив ужаснуться. – Ты её хоть пальцем тронул?

Сглотнув слюну, я ответил отрицательно. Несколько секунд “отец” выжидал, а потом резко, со всей силы обрушил на стол кулак.

– Ты просто подонок, Андрей! Ты просто урод. Как ты смеешь мне сейчас врать?!

– Я…

– Мы терпели все твои выходки, все до единого. Ты что, думаешь, будто месяц не пил и вел себя прилично, то все тебе поверили? Ты просто ничтожество, Андрей.

– Милый, перестань, – Виктория Револиевна пыталась утихомирить.

Меня изнутри сжало.

– Ты хоть понимаешь, что наделал? – Григорий Максимович схватил за рубашку. Я сопротивлялся:

– Отпусти. Не трогал её!

– Врёшь. Всегда врал, сейчас врёшь. Таково нутро твое, избалованное и гнилое. Стоит мизинцем ковырнуть, как лопнет.

С силой оттолкнул его от себя. В его ладони остался мой рукав.

– Григорий Максимович, пожалуйста, остановитесь! – пожилая Римма встала перед ним на колени. – Вы же слышали – он этого не делал.

– Гриша, остановись, – Виктория Револиевна подошла рассмотреть ссадины. – Не волнуйся, Андрюша…

– Да как тут не беспокоиться? – заорал на неё, потом на “отца”. – Ты рехнулся! Я к ней даже не прикасался.

– Вы пили вдвоём коньяк.

– Она одна пила.

– Потому что решил воспользоваться ею.

– У нас с ней нет отношений. И не будет.

От услышанного Григорий Максимович ещё больше раздражился.

– Лира – дочь высокопоставленного… Твою ж мать, Андрей! Какой же ты подонок. До какой черты тебе предстоит опуститься, прежде чем остановишься? Сто семнадцатая светит за подобное.

– Ты можешь выслушать? Она приехала, общалась с мамой, общалась со мной. Всё! Я проводил до двери, затем ушел спать.

Римму подняли с колен. Ей стало плохо. Я уже задыхался от напряжения.

– Лира твой единственный шанс подняться наверх. Никому не нужен алкоголик и маргинал. А с простой колхозницей у тебя и хрен не встанет. Ты повеса. Золотая молодежь, зажравшееся ничтожество, только и можешь болтать без умолку в ресторанах, – “отец” кинул в раковину оторванный рукав. – Я надеялся на этот брак, чтобы тебя образумить, сделать настоящим человеком. А ты? Хватило на месяц! Погоди, Виктория, сегодня ночью уже придет бухим, в своей же рвоте, – он ещё раз подошел ко мне, загибая пальцы. – Я начинал обыкновенным заливщиком, затем был мастером участка, инженером, замом главного инженера, замом гендиректора, наконец, сам заслужил быть генеральным директором. Мне пришлось строить себя, чтобы достичь высот. Тебе же ничего не пришлось добиваться. Скажи спасибо своей маме, благодаря которой ты появился в этой семье, в моем окружении.

Я тебя принял, а ты даже отчество отказался поменять. Неблагодарный. Вот тебе срок, Андрей. До субботы. Делай Лире предложение, или клянусь – в эту квартиру ты больше не войдешь. Отныне никакого блата и подтирания твоей грязи.

За минуту он собрался и, громко хлопнув дверью, пошел вниз к своей служебке.

Жестокий разговор парализовал меня. Виктория Револиевна успокаивала меня, Римма сидела на стуле и вздыхала, а я пытался отогнать от себя мысли, мерещащие скорым убийством.